Вдали от солнца

– Очень немногим.
– Подтвердил кладовщик.
– Рассказывай, что нужно делать.

Выслушав Грету, Тилло поднялся с кровати, не говоря ни слова, прошёлся по камере, попутно поднял с пола разбросанные простыни. Решив не докучать ему своим вниманием, женщина склонила голову и стала терпеливо ждать ответа. Она мысленно прокручивала в голове недавний разговор и пыталась определить, не совершила ли какой-нибудь ошибки.

Лисий Ус поступил не очень красиво, утаив историю своих отношений с Тилло. Пришлось изворачиваться и на ходу придумывать причину, которая могла бы заставить кладовщика согласиться на предложение Греты. Она была отнюдь не уверена, что вексель способен послужить охранной грамотой. Главарь "лисьей норы" мог отправить её сюда, твёрдо зная, что из Озёрного замка она больше не вернётся, а Тилло никогда не рискнёт вернуться в город. Таким образом, Лисий Ус получал права на дом в квартале Булочников, потратившись только на юриста. Хорошая сделка, что и говорить.

"У кладовщика вполне хватит ума предположить, - подумала женщина, - что если его не трогали до сих пор, значит, не тронут и дальше, а от меня проще всего избавиться. Насовсем".

Затянувшееся молчание начало нервировать Грету. Раздумывая над тем, что пришло время подтолкнуть Тилло к принятию окончательного решения, она подняла голову и вздрогнула, встретившись с сосредоточенным взглядом кладовщика. На хмуром лице Тилло отображались отголоски страстей, бушевавших сейчас в его душе. Можно было сказать наверняка, что худшие для Греты варианты он также рассматривал, но не торопился озвучить выводы, к которым успел прийти.

– Зачем на меня так глядеть?
– Не выдержав взгляда, спросила женщина.

– Вот, значит, как выглядит ангел-хранитель.
– Сплюнув в угол арестантской комнаты, произнёс Тилло.
– Всегда подозревал, что у того щипаного воробья он есть. Слишком часто везло ему по жизни. Оказывается, я не ошибся.

– Не поняла... У кого есть ангел-хранитель?

– У сержантика твоего. Ты - его ангел.

– Какое это имеет отношение?
– Грету раздражала чушь, которую начал нести кладовщик.
– Каков будет ответ на моё предложение?

– Я из-за твоего сержантика потерял всё, что имел.
– Хрустнув пальцами, сказал Тилло.
– Исключительно по его милости прячусь на этом вонючем болоте. Думал, что никогда больше не увижу гнусную харю господина Ладвига. И тут сюрприз! Нет сил описать мою радость, когда кривая дорожка снова свела нас вместе. Только у меня больше нет надобности бегать от него! Теперь я могу устроить ему весёлую жизнь! Я и раньше мстил своим недругам, но никогда не подозревал, что у мести такой приятный привкус. Как будто забрался в винный погреб какого-нибудь богатея и пробуешь по очереди первостатейные вина. Думаешь, что лучше уже не будет, и от следующей бочки не ждёшь ничего нового. Но пригубишь, и начинаешь улавливать новые оттенки вкуса! И ты хочешь, чтобы я добровольно покинул погреб и забыл туда дорогу?

– Ладвиг - хороший человек, - пролепетала женщина, наблюдая, каким злорадством вспыхнули глаза кладовщика.
– Он не делал людям ничего плохого.

– Ищейка из него хорошая, - саркастически подтвердил Тилло.
– Ходил, вынюхивал, не побрезговал по измазанным дерьмом трубам лазить. Дважды я пытался его там утопить, и оба раза он чудом выбирался из западни. Как тут не поверить в ангела-хранителя? Особенно после того, как ты здесь объявилась!

Услышав такие слова, Грета растерялась окончательно. Перед тем, как рассказать кладовщику о своей проблеме, она была уверена, что крепко держит в руках ниточки, надёжно закреплённые на марионетке по имени Тилло. То ли ниточки оказались не слишком прочны, то ли судьбе было угодно, чтобы марионетка сама решала, как ей поступать дальше. Так или иначе, худшие предположения Греты начали обретать вполне различимые очертания.

– Так ты любишь хорошие вина?
– Спросила она только для того, чтобы кладовщик отвлёкся

от мыслей о мести.

– О, да! Я повидал много винных погребов Энгельбрука. Есть среди них два-три просто замечательных. И самое главное - они не слишком хорошо охраняются. Как бы я хотел снова туда вернуться...
– Мечтательно произнёс Тилло и неожиданно задал вопрос: - Знаешь, почему ты до сих пор жива, гусыня? Не знаешь? Всё очень просто. Я решил помочь тебе и твоему воробышку. Вытащу его отсюда, но не потому, что поверил бумажке, которую прислал старый блохастый лис. Слишком хорошо мне известны его повадки и уловки. Если я помогу твоему сержантику, то вы оба будете сильно мне обязаны. В благодарность потребуется обстряпать одно дельце. Твой драгоценный Ладвиг должен устроить так, чтобы в лисьей стае сменился вожак. Соображаешь, что к чему?

– Поняла...
– Кивнула Грета.

– Слишком быстро ты согласилась.
– Недоверчиво хмыкнул кладовщик.
– Думаешь, что выберетесь отсюда, и можно будет не вспоминать о нашем уговоре? За побег с твоего сержантика голову снимут прямо там, где поймают. А я позабочусь о том, чтобы его нашли и поймали, если у вас обоих окажется короткой память. Соображаешь, что к чему?

– Да.

– Каким способом Ладвиг организует лисью охоту, меня не беспокоит. Он молодой, настырный, смекалистый. Придумает что-нибудь. Сделает дело - и позабудем друг о друге к обоюдной радости. Я вернусь в Энгельбрук, а вы, пташки, живите где-нибудь, как в сказке: долго и счастливо. Только не помню я такой сказки, где бы гуси с воробьями уживались.
– Захихикал кладовщик, которому показалась очень смешной собственная шутка.

– Какие у меня гарантии, что после этого нас оставят в покое?

– Никаких.
– Глумливо усмехнулся Тилло.
– Беглеца из Озёрного замка всё равно будут искать. Если у вас хватит ума не попадаться, то не попадётесь. Знаю, о чём ты сейчас подумала, гусыня. Это от властей можно долго прятаться. Некоторым это удаётся делать всю жизнь. Я же пущу по вашему следу таких людей, от которых скрыться ещё никто не сумел. Отыщут и должок истребуют, будь уверена.

– Тогда у меня условие. Отсюда мы с Ладвигом уйдём только вместе.

– Вот, гусыня!
– Развеселился кладовщик.
– Сержантика мне до рассвета не вызволить. Перед тобой утром отворят двери замка, а если на пороге задержишься, то стражники могут и ногой пониже спины с размаху пощекотать, чтоб веселее бежалось. До края болота долетишь, успевай только юбку задирать, чтобы не споткнуться.

– Вот и придумай что-нибудь, - в тон ему произнесла Грета, смекнувшая, как нужно разговаривать с этим типом, - чтобы я осталась здесь до тех пор, пока не появится возможность освободить Ладвига. Соображаешь, что к чему?

– Быстро учишься.
– Похвалил Тилло.
– Я согласен. Чего только не сделаешь из добрых побуждений. Останешься в замке. Но это не означает, что тебе позволено разевать рот, когда вздумается и давать мне указания.

Сидя в крохотной каморке при бельевом складе, Грета быстро потеряла ощущение времени. Звуки колокола доносились сюда, лишь изредка, и отсутствовали окна, сквозь которые можно было бы наблюдать смену дня и ночи. Она не знала, с помощью каких ухищрений кладовщик вызволил её из арестантской комнаты, да и не особенно задумывалась над этим. Скрасить пребывание в тесном, тёмном, наполненном запахами дешёвого мыла и травяной отдушки помещении, помогали мысли о Ладвиге. О нём Грета могла думать бесконечно, и причиной тому стало вовсе не вынужденное безделье. Она до конца не верила, что сумеет достичь конечной точки своего непростого путешествия, а, оказавшись в Озёрном замке, едва не запела от счастья. Ладвиг находился совсем рядом с ней, и не думать о любимом было просто невозможно.

Они не виделись целую вечность, и Грете временами казалось, что черты его лица начинают потихоньку исчезать из её памяти. Страшнее этого быть ничего не могло, душераздирающие мысли жгли, не хуже раскалённого железа, и найти противоядие от них оказалось непросто. Каждый прожитый в разлуке день Грета взяла за правило заканчивать мысленным обращением к Ладвигу, рассказывая ему всё, что произошло с ней накануне. Она ежедневно молилась, прося Великую Мать донести её слова до любимого, и была уверена, что в такой просьбе не будет отказано. Грета не скрывала ничего, включая тот эпизод, когда часовой беззастенчиво воспользовался её беспомощным положением. Ладвиг имел право знать всё, словно священник, исповедующий прихожанку. Пересказывая любимому события прошедшего дня, она испытывала те же чувства, что и в церкви, нисколько не стыдясь этого.