«Волос ангела»
Шрифт:
В двадцатые годы И.Н. Якимов, в то время ответственный работник Центророзыска, а впоследствии профессор Московского университета, в своей работе «Современное розыскное искусство» писал:
"…Розыскное искусство должно быть отнесено к числу труднейших искусств, так как оно своим объектом имеет не мертвый материал, как, например, живопись, скульптура, музыка, а человека. В этом отношении оно ближе к военному искусству, так как и то и другое опирается на знание психологии как отдельной человеческой личности, так и масс.
Как всякое искусство, розыскное искусство имеет
Качества и свойства лица, желающего изучить розыскное искусство, играют немаловажную роль. К этим качествам, помимо энергии, смелости, умения владеть собой, способности «притворяться» (актерская жилка), надо еще отнести внимательность, наблюдательность и особенно – безупречную логику мышления…
Итак, розыскное искусство не так просто и доступно, как многие думают, и далеко не все розыскные работники обладают им в полной мере. Значение же его громадно, так как оно необходимо: первое – при розыске, производимом почти при раскрытии каждого преступления, и второе – в активной борьбе с преступностью…"
Так рождалась новая наука, призванная вооружить необходимыми знаниями работников советского уголовного розыска, вставшего на страже правопорядка, общественного достояния, жизни, чести, достоинства и имущества граждан первого в мире государства рабочих и крестьян – Союза Советских Социалистических Республик.
Гена Шкуратов с Михаилом Генераловым расположились в тихом, густо заросшем кустами садике пустующего дома, стоявшего напротив «малины» известной Паучихи – Натальи Пауковой, державшей до революции «шланбой» – незаконную торговлю вином.
Время шло, Паучиха сильно постарела, обрюзгла, вином уже торговать не решалась, но зато с охотой предоставляла свой дом для сборищ разномастной блатной публики, охочей выпить самогону, перекинуться в картишки, спустить по дешевке краденое под "пьяные глаза".
Дом у Паучихи был большой, с неказистой дощатой пристройкой около крыльца. Сама хозяйка из дома почти не выходила – подводили распухшие до слоновьих размеров больные ноги. Так, выползет погреться на солнышке летом, а как заметет – безвылазно, до весны, дома. Поэтому ее посетители не боялись никого не застать и смело стучали в окна. Своим отворяли сразу. Чужих не впускали долго, придирчиво расспрашивая, кто да откуда, зачем пришел и чего надо.
Психа наконец разыскали и взяли под наблюдение сегодня днем, на толкучем рынке. Он долго водил за собой по городу, но потом все же пришел в Дубровки, к Марфе – своей подружке, жившей у Натальи Пауковой. Генералов сбегал к телефону, сообщил, что Псих привел на место, и вернулся.
Ожидавший его Генка успел срезать себе палку и теперь остро отточенным ножом вырезал на ней замысловатый узор.
Быстро темнело. В окнах
Паучихиного дома горел свет, бросая неровные красновато-желтые квадраты на землю. До притаившихся в садике сотрудников угро доносились громкие выкрики, нестройное пение, чей-то смех. Потом все стихало и через некоторое время начиналось снова."У-у, шушера блатная… – зло подумал Шкуратов, – теперь до утра хороводиться будут, черти немытые!"
Ему страстно хотелось вывести все лишаи на теле города – «малины», притоны, подпольные игорные дома, уничтожить под корень всякое ворье, налетчиков, фармазонщиков, Паучих и им подобных, ликвидировать последствия голода, построить новые, красивые дома, чтобы жизнь была, как песня, такой, за которую он ходил на Юденича и Деникина. Сын растет, а отец должен прямо глядеть в глаза своему сыну, зная, что не слукавил в жизни, не искал, где полегче, а всегда делал правильную и нужную работу и теперь может с гордостью показать ее плоды своему сыну. У одного это сад, выращенный своими руками, у другого – хлебное поле, а у Генки – спокойно живущий огромный город.
Бывший моряк отставил палку, убрал нож: сейчас вырезать узоры – только глаза губить. Закралось беспокойство, как бы не пропустить Психа в сгущающейся темноте. Правда, света из окон дома достаточно, чтобы увидеть, как кто-то вышел или вошел, можно даже разобрать, кто именно, а уж фигуру Кольки Психа они за сегодняшний день запомнили хорошо, ни с кем не спутают. Но если свет погасят? Предложил Мише Генералову в этом случае провожать каждого вышедшего до ближайшего уличного фонаря. По одному. И если выйдет Псих, подозвать друг друга условным сигналом. Тот согласился.
Посидели, покурили в кулак. Стала одолевать дрема.
Генка встал, походил тихо, по-кошачьи, туда-сюда в маленьком садике под окнами пустующего дома. Около скамейки, на которой они пристроились, не особенно расходишься.
От нечего делать Шкуратов достал наган-самовзвод, прокрутил барабан, проверяя патроны. Пристроил оружие поудобнее за поясом, так, чтобы выхватить в любой момент.
Видел он сегодня и подружку Психа, Марфу. Размалеванная девка с папиросой. Таких в любом порту кучей наскребешь прямо на причалах – длинная, грудастая, тонкие голенастые ноги в туфлях на высоких каблуках, в ушах качаются серьги чуть не с кулак величиной. Пакость!
Сам Генка, как все большие мужчины, любил женщин, маленьких ростом. Особенно его умиляло, когда у женщины, сидящей на гнутом венском стуле с высокими ножками, ноги не доставали до пола. А тут – верста коломенская, да еще с цигаркой в зубах. Чего же в ней женского?
Мишка начал клевать носом. Заметив это, Шкуратов предложил ему подремать по очереди – час-полтора один, потом другой. Так и ночь легче скоротать. Генералов только согласно кивнул и, поудобнее пристроившись на лавке, задремал.
Геннадий снова закурил, пряча в большой руке огонек папиросы, прислонился к тонкому столбику навеса над крыльцом пустого дома.
Сколько им ждать? Никто не знает.
У Паучихи завели граммофон. Открыли окно – видно, стало душно в накуренной комнате. Ясно было слышно пение Шаляпина – "Очи черные". Пьяные голоса нестройно подтягивали.
"Испортили песню, дураки", – обиделся Шкуратов, наблюдая, как кто-то, стоя у открытого окна, покуривал, выпуская дым в темень ночи…