Книги из серии "Рассказы"

Младший сержант думает, что запах перловки, скорее всего, ему мерещится. Как и крик «А-атставить!». Бисеров натыкается на препятствие; поневоле останавливается. Судя по тому, что удается рассмотреть (черная поверхность, шляпки гвоздей, цифры 41), это сапоги. Вернее, подошвы. Одна из подошв отдаляется…

– Готово, Маэстро. – Джакопыч! – сотрясаю воздух ревом, поджимаю лапы, вытягиваю шею. – ОТ ХВОСТА! – Есть от хвоста! Зажигание. С диким ревом бьет реактивная струя. Меня сотрясает дрожь, страшная сила тянет вперед, когти оставляют следы на бетоне взлетной полосы. Голова привычно кружится, к горлу…

Он в тёмном плаще, разрываемом ветром. Под ногами – помост ратуши, впереди, насколько простирается площадь, море голов. Чернь вышла на улицы, требуя хлеба и зрелищ, вина и женщин. Крови господ и золота богатеев. – Что вы хотите? – голос его разносится над площадью, как часом раньше – звук набата. Толпа…

И зеркальце ей показывает. Она подошла, этот дурак схватил ее в охапку и давай тискать. Та орет, конечно. Картер повернулся, кричит: Отпусти, ее, идиот, быстро! Не успели. Черные закричали, заулюкали и давай из окон на нас выпрыгивать. Копья, палки, все такое. Мы постреляли аккуратно, чтоб никого…

Иногда я успеваю оглянуться. Отвести взор от медузы, зелено-синей пустоты, пузырей, рвущихся изо рта – чтобы краем глаза зацепить смутный образ чего-то большого, черного с красным. «Галео», – думаю я. – «Санталюка». Больше всего это похоже на полено, от долгого пребывания в воде обросшее щетиной цвета…

– А вы, милорд? Неужели…? – Я, в отличие от Господа, прощать не умею, – сухо сказал я. «И, может быть, именно поэтому до сих пор жив.» …Мертвое тело вдруг дернулось, заплясало на веревке, серые губы искривились в неестественно широкой улыбке, обнажая зубы. Налитые кровью глаза – черные и вылезшие…

Ретиарий схватил свою сеть. Я прыгаю к нему, но не успеваю – совсем чуть-чуть не успеваю, но все же, и попадаю прямиком в сеть, запутываюсь, и с грохотом, слышимом даже в задних рядах цирка, падаю, роняя меч, и кричу на земле, как всем им кажется, от бессильной ярости… Я продолжаю играть, я вхожу в…

Чертовы гудки. …кто меня обработал? Синяки, ушибы. Подбитые глаза. На фотографии этого нет. Еще бы. Подволакиваю левую ногу. Может, действительно, сбила машина? Чертовы, чертовы, чертовы гу… Взяли! – Да, – мужской голос. – Добрый день, – сглатываю комок. – Говорит Андрей Бочкарев. Вы меня знаете?…

Боясь обмануться, он вцепился взглядом в подъехавший «ворон». Дверь кабины с правой стороны – с его стороны – распахнулась. Появилась сначала нога в грязном сапоге, затем… НЕТ. Не то. Офицер в чёрном дождевике соскочил на землю, присел, затем встал, восстанавливая кровообращение. На окраину мотались?…

Почему не было меня? Я не чувствую капель, что текут сейчас по моему лицу. Я давно уже ничего не чувствую. Дождь плачет за меня. За нас, за всех. За ту девушку… У меня осталось не так уж много времени. – Какой он был, этот Самтори? – Чудак. Книги читал, в доспехи рыцарские наряжался… – А…

– Лангер, Лангер… – покачал головой Геверниц. – Не надо делать оловянные глаза. Вы же умный человек… Мы – коллеги, а не враги. Я представляю в данной ситуации войска СС, вы, в свою очередь, являетесь представителем наших доблестных вооруженных сил. Но дело-то у нас общее. Не так ли? Общее. Только Геверниц…

К моменту капитуляции Джону Керлингтону исполнилось тридцать два года. Эдвард Скотт описывает его так: «Это был человек небольшого роста, с кожей нездоровой и бледной, с круглым лицом, в которое местами въелась металлическая стружка. Истовый пуританин; еще более истовый, чем если бы носил черный глухой…

Во главе конного строя мчится на чёрном жеребце юноша в белой рубахе. Ветер рвёт кружева, треплет непослушные русые кудри. В глазах горит бешеный огонь. В руке юноша сжимает лёгкую шпагу с узорчатым эфесом, с длинным прямым клинком, витой шнур – синий с золотом – запачкан кровью. На пути конного…

Почему сразу – умер? Живо-ой! Почти. Двухсторонний паралич, кома, аппарат искусственного дыхания… Может, семьдесят лет и протянет. А ведь матерый был человечище! Это сейчас за него машина дышит, а раньше помню: грелки, резиновые, на спор – в легкую рвал, без напряга! Вот какая дыхалка была. А знаешь,…

Динка поперхнулась. – Фау! Ты серьезно? – Вполне. – А эти… вчерашние? Они тоже китов спасают? Логан усмехнулся. – Скажем так, они мои – в некотором роде – коллеги. – Да-а, – протянула Динка. – В первый раз такое вижу: разборки среди зеленых. – Тут она вспомнила: – Еще и с применением спецэффектов……

– Масса такой добрый! – Спасибо, Томми. А теперь иди. Мне нужно заняться делом. …Здоровяк повернулся ко второму и хлопнул ладонью по плечу. Тот скривился. – У, бык! Полегче. – Я же говорил: хозяин Томми не прибьет. – прогудел здоровяк. – Он сегодня в хорошем настроении. Надо было тебе пойти……

Перельман добавил: – Или, если хотите, мы – кроманьонцы, остальное человечество – пещерные люди. Мужчина посмотрел сквозь очки на Гарика. Сказал: – Не хочу. Гарик умолчал про дальнейшее. Израиль возмутился. Как, у нас отнимают б-гоизбранность?! Страна встала под ружье. Самолеты взлетели с полным…

Патом я спрасил тибе страшна. Она гаварит – Отстань. Я гаварю. хочишь спаю калыбельную каторую мне ма пела кагда я плакал. Она гаварит – Не хочу! Заткнись ты, урод, ради бога, дай поспать! Я не обиделса на урода патаму шта. Понял она ат страху так гаварит. Я запел как ма научила Баю бабушки…