Бельканто

– Какие изменения? – не поднимая головы, спросил командир.

– Продукты присылают неприготовленными, сэр. Просто коробки с овощами, сырых кур. – Хорошо хоть, что куры битые и ощипанные. Кто знает, вдруг недалек тот день, когда курятина явится к ним своим ходом, равно как и молоко, которое надо будет вручную добывать из козы.

– Так приготовьте еду. – Он вырезал заметку с третьей страницы.

– Вице-президент и посол Тибо уже собрались это сделать, но они вынуждены попросить вас о предоставлении им нескольких ножей.

– Никаких ножей, – рассеянно процедил командир.

Гэн минутку подождал. Бенхамин скомкал заметки, которые только что вырезал, и сгреб получившиеся бумажные шарики в кучку.

– К сожалению, в этом вся проблема. Сам я очень мало смыслю в поварском искусстве, но, даже по моим понятиям, ножи совершенно необходимы для приготовления пищи.

– Никаких ножей.

– Может быть, вы можете предоставить нам ножи вместе с охраной? Может быть, вы отрядите нескольких солдат для нарезки продуктов, так, чтобы ножи всегда оставались под контролем? Ведь еды нужно очень много. В конце концов, здесь пятьдесят восемь человек.

Командир Бенхамин вздохнул:

– Я знаю, сколько здесь человек. И не нуждаюсь в ваших напоминаниях. – Он разгладил то, что осталось от газеты, и сложил ее заново. – Скажите мне лучше вот что, Гэн. Вы играете в шахматы?

– В шахматы, сэр? Правила игры мне знакомы. Но нельзя сказать, что я играю хорошо.

Командир положил подбородок на сплетенные пальцы.

– Я пошлю девушек к вам на кухню, – сказал он. Лишай уже начал захватывать его глаз. Даже на этой ранней стадии не приходилось сомневаться: результаты будут катастрофическими.

– А кроме девушек, может быть, еще кого-нибудь? Например, Ишмаэля. Он отличный парень.

– Двоих достаточно.

– Господин Хосокава играет в шахматы, – сказал Гэн. Вообще-то ему не следовало предлагать своего работодателя в обмен на кухонного мальчика, но господин Хосокава и вправду был великолепным шахматистом. Во время длительных перелетов он всегда просил Гэна с ним сыграть и всегда разочаровывался оттого, что переводчик не мог продержаться дольше двадцати ходов. Он подумал, что, может быть, господину Хосокаве, как и командиру Бенхамину, будет приятно взяться за шахматы.

Бенхамин взглянул на Гэна, на его распухшем лице отразилось что-то похожее на радость.

– Я нашел доску и фигуры в комнате мальчика. Хорошо, что они учат ребенка этой игре в столь раннем возрасте. Считаю, это превосходный инструмент для воспитания характера. Я всех своих детей научил играть.

Вот уж чего-чего, а этого Гэн никак не ожидал: что у Бенхамина есть дети, что у него есть дом, жена и вообще какая-то жизнь за пределами террористической банды. Гэн часто думал о том, где живут террористы, но неизменно представлял себе палатки где-нибудь в лесу или гамаки, подвешенные между толстыми стволами деревьев. Или революционер – это обычная профессия? Неужели по утрам он просто чмокает жену и бежит на работу, а жена сидит себе за столом в халате и пьет свой кока-чай? А вечерами, придя со службы, он зажигает сигаретку, вытягивает ноги поудобнее и достает шахматную доску?

– Мне бы хотелось научиться лучше играть в шахматы, – сказал Гэн.

– Ну, наверное, я мог бы тут кое-чему тебя научить. Даже странно, что мне есть чему тебя учить, верно? – Командир Бенхамин, как и все остальные террористы, испытывал глубокое уважение к языковым способностям Гэна. Всем им казалось, что, раз молодой человек умеет говорить по-русски, по-английски и по-французски, он умеет все на свете.

– Я буду очень признателен, – сказал Гэн.

Бенхамин наклонил голову.

– Пожалуйста, спроси своего господина Хосокаву, сможет ли он прийти, когда ему удобно. Переводчик нам не понадобится. Просто напиши нам слова «шах» и «мат» по-японски. Я постараюсь их выучить, если он согласится на игру. – Командир Бенхамин взял один из скомканных газетных листков и снова его разгладил. Он дал Гэну карандаш, и переводчик вывел над заголовком статьи два слова. Заголовок гласил: «Poco Esperanza». «Надежд мало».

– Я пошлю вам помощников на кухню, – сказал командир. – Они скоро придут.

Гэн склонил голову. Может быть, в его поклоне было больше уважения, чем собеседник заслуживал, но ведь никто не видел, как Гэн это делает.

Казалось, они совершенно бессильны, запертые в доме, где каждую дверь сторожит угрюмый вооруженный подросток. Никакой свободы, никакого доверия, нет даже той малой толики свободы и доверия, что позволила бы добыть нож, чтобы разделать курицу. Самые простые убеждения – я имею право открыть дверь, я имею право выйти на улицу – оказались развенчаны. Однако были у Гэна и другие убеждения: он не спешил отправиться к господину Хосокаве, чтобы рассказать о шахматах. Не все ли равно, сейчас он это сделает или вечером? Господин Хосокава так никогда и не узнает, что Гэн замешкался. Ведь здесь нет никого, кто мог бы ему наябедничать – никто, кроме Гэна не говорит и по-испански, и по-японски. В другом конце комнаты господин Хосокава сидел у рояля рядом с Роксаной Косс на скамеечке из розового дерева. Пускай сидит. Ему там хорошо. Певица учила господина Хосокаву играть, и его пальцы вслед за ее пальцами неуклюже двигались по клавишам, наполняя комнату старательным бренчанием. Разумеется, еще слишком рано было что-либо утверждать, но, похоже, к музыке у господина Хосокавы больше способностей, чем к испанскому. Вот и пусть себе радуется. Даже с такого расстояния Гэн видел, как она к нему наклоняется, когда надо сыграть в нижнем регистре. Гэну даже не надо было видеть лицо господина Хосокавы, чтобы понять: тот счастлив. Гэн привык думать о своем начальнике в первую очередь как о человеке умном, энергичном и расчетливом, и, хотя, по его понятиям, господин Хосокава не был несчастен, переводчику все же казалось, что особого удовольствия он от жизни не получает. Так зачем же портить боссу удовольствие? Гэн без проблем может принять решение самостоятельно, и пусть себе господин Хосокава спокойно музицирует, а он тем временем отправится на кухню, где вице-президент и посол Тибо обсуждают соусы.

«Я пошлю вам на кухню девушек», – сказал командир Бенхамин.

Эти слова крутились в голове Гэна, как припев из «Лунного света». Войдя на кухню, он торжественно вскинул руки, словно боксер, нокаутировавший противника.

– А! Вы на него посмотрите! – закричал вице-президент. – Наш юный гений возвращается триумфатором!

– А мы заставляем его тратить свои таланты на помощь по кухне и добывание ножей, – поддакнул ему Тибо на хорошем испанском – язык он выучил, когда думал, что станет французским послом в Испании. – Нам следует послать этого молодого человека в Северную Ирландию. Нам следует послать его в сектор Газа!

– Надо поручить ему вести переговоры вместо Месснера. Тогда, может быть, мы отсюда и выберемся.

– Я всего лишь договорился о ножах, – скромно сказал Гэн.

– Вам удалось поговорить с Бенхамином? – спросил Рубен.

– Разумеется, он говорил с Бенхамином! – Тибо листал поваренную книгу, которую вытащил из высящейся перед ним стопки. Глядя на то, как стремительно его палец двигался по странице, можно было смело утверждать, что посол владеет навыками скорочтения. – Разговор прошел успешно, не правда ли? Эктор или Альфредо наверняка настояли бы на сырой курятине – чтобы закалить бойцов. Так что сказал вам добрый революционер?

– Что он пошлет нам в помощь девушек. Он категорически отверг Ишмаэля, но я не удивлюсь, если он тоже здесь появится. – Гэн достал из коробки морковку и ополоснул ее под краном в раковине.

– Мне бы они двинули винтовкой в лицо, – благодушно сказал вице-президент. – А вам они предоставили персонал.

– Как насчет чего-нибудь простенького вроде петуха в вине? – спросил Тибо.

– Все вино конфисковали, – возразил Рубен. – Конечно, мы могли бы еще раз послать Гэна на переговоры. Вино, скорее всего, спрятано где-то здесь, если, конечно, они его не выпили.

– Значит, придется выкручиваться без вина, – вздохнул Симон Тибо. Можно подумать, что вино – опасное оружие вроде ножа! Кошмар. В Париже можно вообще не думать о том, есть у тебя дома вино или нет: закончилось – вышел из дома, дошел до угла, и вот тебе какое хочешь вино в любых количествах. Как чудесно осенью выпить молодого бургундского в «Липпе»: нежные солнечные блики играют на латунных перилах, Эдит в своем свитере цвета морской волны, волосы зачесаны назад и скручены небрежным узлом, бледные пальцы сжимают бокал. Тибо видел все это словно наяву: солнце, свитер, темно-красное вино, белые пальцы. Когда Тибо послали в Центральную Африку, они взяли с собой столько вина, что город можно было залить. Из сырого грязного подвала Тибо постарался сделать настоящий винный погреб. Французское вино – краеугольный камень французской дипломатии. Он раздавал его как жевательную резинку. Гости у них на приемах засиживались допоздна, а потом топтались у ворот, тысячу раз произносили «спокойной ночи», но не уходили. В конце концов Эдит возвращалась в дом и выносила всем по бутылке вина. Совала их каждому в руки. Только после этого гости исчезали в темноте, разбредались по своим машинам, крепко сжимая полученные призы.