Дочь поэта

– Хочешь сказать, ты сознательно выбрала себе быка-осеменителя для создания крепкой семьи?

– Не хами. Я влюбилась. С отцом у нас давно плохо ладилось. Попытки завести детей отношений не улучшают. Думала уйти.

– Но осеменителю ты не понадобилась? – Мать застыла с постепенно сжирающей самое себя сигаретой. – Он был женат? – догадалась я. – И ты решила остаться?

– Я все равно решила уйти, – медленно произнесла она. – Но он узнал о ребенке. Просил дать нам шанс. Сказал, будет воспитывать как своего. Ни разу не упрекнет.

Я упала на табуретку – у меня в семье творилась пошлейшая мелодрама. А я – ни сном ни духом. Конечно, отец ни разу ее не упрекнул. Чужой по крови, он любил меня сильнее, чем моя мать. Это для нее я была постоянным напоминанием об отказе «того» – поняла я. Ей и не нужен был ребенок, она любила только саму себя. И, может, еще – того.

– Кто он? – Вот же! Ведь я не хотела спрашивать, да и какая, к черту, разница?

– Давай завтра. – Она тяжело, по-старушечьи, поднялась из-за стола.

Но ни назавтра, ни неделю спустя так и не назвала его имени – Il nome suo nessun sapra – а я из гордости не повторяла вопроса. За эту неделю она на свои деньги заказала отцу памятник, отмыла до блеска нашу старую квартиру, заменив все, что не работало, и выбросив всю ту ветошь, которую мы с отцом продолжали хранить. Он – из сентиментальности, я – из равнодушия. В воскресенье, когда я проснулась, ее уже не было. Квартира звенела пустотой, чистотой и – одиночеством. Я потянула на себя дверцу холодильника – впервые за много месяцев он оказался полон: выставка ярких фруктов, обезжиренные йогурты, запеченные с овощами грудки индейки. Диетический рай осенил мое жилище своим крылом.

– Спасибо, ма, за прощальный подарок, – прошептала я, захлопывая дверцу, – не стоило так утруждаться.

Но ошиблась. Настоящий подарок ждал меня на столе: книжка поэзии, с заложенным в нее белым конвертом. Письмо? Я разорвала его с унизительной поспешностью. Но там оказалась только пачка пятитысячных купюр. Я сглотнула, усмехнулась – на что ты рассчитывала? Что твоя мать изменится, что она… И вдруг – замерла. С открытой страницы книги на меня смотрело мое лицо.

Глава 9 Архивариус. Осень

– Ника, у меня к вам просьба. – Валя стояла передо мной в помятом черном пальтеце, светлые волосы забраны под черную косынку, зато нос и глаза стали чуть менее красными. Припудрилась? Выспалась? Отскорбела? – Вы не могли бы повести машину? У меня руки дрожат.

И она, как ребенок, доверчиво вытянула вперед тонкие пальцы с обкусанными до мяса ногтями – те и правда чуть дрожали.

– Без проблем. – Я улыбнулась ей как можно теплее. – Давайте ключи.

– Спасибо вам, Ника. – Она протянула мне ключи. – Знаете, вы единственная меня здесь не ненавидели.

Я замерла. Вообще-то, могла сказать я, ты ошибаешься. Но вместо этого спросила:

– А как же Алекс?

Валя кивнула.

– Она тоже. Раньше. А Анна до сих пор…

– Ясно. – Я взяла у нее ключи. Рука была лихорадочно-горячей.

Вот так я и оказалась в машине с ними тремя – Валей и ее родителями.

– Михаил Гаврилович, – представился отец, то и дело оглаживая сгоревшую на щедром алтайском солнце лысину.

Я вспомнила, как Двинский шутливо называл тестя – моложе его, кстати, лет на десять, плантатором. На самом деле Гаврилыч был фермером, выращивал пшеницу, а его супруга – Галина Сергеевна, женщина с плохо прокрашенной седой головой и тоже в мятом черном пальто, только размеров на пять больше, чем у дочери – служила у мужа бухгалтером.

Пара прилетела вчера вечером из Горно-Алтайска и с ходу прониклась ко мне симпатией – боюсь, дело было не в моем сбивающем с ног обаянии. Просто из всех дачных обитателей я единственная оказалась с ними схожа: та же приземистость и лишний вес.

– Не только бухгалтерией, – пояснила уже в машине Валина мамаша на мой вежливый вопрос касаемо ее работы. – И кадрами занимаюсь – кого взять, кого уволить, кого из запоя вывести.

Я смотрела на нее не без любопытства – основной букет черт лица Валя явно получила от матери. Но если из лица последней жены Двинского, как из небеленого холста, с помощью косметики еще можно было сваять вполне приличную картину, то мать казалась безнадежна: на широкой физиономии глаза, рот, носик пуговкой стремились к центру, оставляя вокруг много лишнего пространства. Кроме того, она, похоже, относилась к тем людям, которые, стесняясь своих занятий, все равно не могут говорить ни о чем другом. Так я узнала, что: а) Алтай выращивает ныне пшеницу первого класса, б) бьет рекорды по качеству, в) бьет рекорды по урожаю. Я искоса взглянула на сидящую рядом Валю – та смотрела в окно, привычно не вникая в материнский монолог. Я заметила стрелку на обтянутой черными колготками тонкой голени: бедное, бледное, неухоженное дитя. Кивнула в зеркало дальнего вида болтливой Валиной мамаше: урожайность – это наше все.

– Что ж мы делать-то будем без Олежки-то? – вздохнула вдруг та и всхлипнула.

Валя на секунду оторвалась от созерцания пейзажа и, вздрогнув, повернула ко мне умоляющий взгляд. Здрассте, приехали. А я ведь даже не сразу поняла, что Олежка – это Двинский. Зятек.

– Он же за нашей Валюшкой как за дочкой ходил! Мы спокойны были.

Валя с силой сжала ладони между коленями. И, заметив стрелку, торопливо спрятала ее под подолом.

– Возился с ней, – это крякнул папаша. – Наездился…

Колени рядом вздрогнули. Валя опустила голову еще ниже. Куда наездился? – хотела спросить я. Но не рискнула, а Гаврилыч резко замолчал.

– Да что говорить… – он махнул небольшой квадратной, как детская лопатка, рукой. – Золотой мужик был!

На том и порешив, наша странная четверка добралась до погоста. Последний раз мне случилось быть на кладбище в день похорон отца, и я опасалась неизбежных и болезненных ассоциаций. Но эти похороны – торжественные, многолюдные, богато декорированные венками и торжественными речами, не имели ничего общего с тем моим одиноким пустынным действом всего-то полгода назад. Шесть месяцев – а кажется, жизнь прошла.

Вся парковка была забита дорогими машинами – и как иначе? Хоронили последнего колосса от поэзии, любимца муз. Двинскому нашли местечко на старом участке кладбища, в глубине, под сенью разросшихся деревьев. Но уже у ворот караулили несколько репортеров. Щелк! Щелк! Щелк! Набиралась коллекция скорбящих для истории: элегантный черный шел всем, дамы после сорока освежали его яркой помадой.

Я скользнула за группой из Пушкинского Дома, щелк – и вот я уже внутри некрополя, не отмечена ни в одном кадре. Аккуратно пробралась за темными спинами к полукругу вокруг свежевырытой могилы, где стояла, закутанная во что-то мешковатое, зареванная Анна. С одной стороны ее поддерживал под локоть супруг со скучным лицом. С другой – замерла Алекс в траурном брючном костюме идеального кроя. Рядом со скорбно прямой Алекс, сгорбившись и придерживая бледными руками подол, дрожала Валя.