Ельцин

Стремительный взлет Дьяченко, ее семейные связи с президентом и частое отсутствие Ельцина на различных мероприятиях создавали впечатление, что Татьяна заполнила возникшую пустоту и теперь играет одну из главных ролей в российской политике. В рейтинге влиятельности политиков, ежемесячно публикуемом «Независимой газетой», имя Татьяны Борисовны было в числе первых 25 имен в сентябре 1996 года, а в июле 1997 года она вошла в первую десятку, где и оставалась до конца 1999 года. В июне, октябре и ноябре 1999 года она занимала в рейтинге третье место.

То, что роль Татьяны Дьяченко была весомой, не вызывает сомнений. Она не только занималась имиджем Ельцина, но принимала участие в деловых поездках, иногда выезжала по поручению отца в различные регионы, присутствовала на совещаниях, редактировала тексты выступлений и служила резервным каналом связи с президентом. В интервью со мной Татьяна сказала, что ее роль заключалась в том, что она «могла сказать папе какие-то неприятные вещи, чего другим людям было, понимаете, неудобно сказать. Тем более [она] лучше могла найти нужный момент… найти нужные слова». Но отношения между отцом и дочерью складывались таким образом, что она высказывала свое мнение только по тем вопросам, которые начал обсуждать с ней он сам, и по тем делам, которые были связаны с данными им поручениями. Татьяна не могла проявлять инициативу в кадровых вопросах и никогда не вмешивалась в вопросы, связанные с национальной безопасностью. Она не делала публичных заявлений и не общалась с журналистами. Не было у нее и стандартного чиновнического инструментария, а лишь единственный помощник в крохотном кабинете. Татьяна не имела права подписывать директивные документы и распоряжаться правительственными средствами [1464] . В отличие от Бориса Ельцина и старшей сестры Татьяна не обладала организаторскими способностями и не отличалась пунктуальностью, напоминая этим скорее свою мать [1465] . Дьяченко не была визирем, и по большому счету у нее не было собственных политических предпочтений, программы или стратегии, отличной от стратегии Ельцина.

1464

Третье интервью Юмашевой. Ельцин в своих мемуарах (Ельцин Б. Президентский марафон. С. 36) пишет об общении с дочерью в контексте предвыборной кампании 1996 года: «Свое личное мнение она, как правило, оставляла при себе. Это наше негласное правило Таня практически никогда не нарушала. Но если вдруг пыталась: „Папа, но я все-таки думаю…“ — я старался разговор увести в сторону».

1465

О разнице между сестрами и о сходстве Татьяны с матерью говорила мне во время второго интервью, 18 сентября 2007, Наина Ельцина. О неорганизованности см.: замечания бывшего пресс-секретаря Наины Иосифовны: Константинова Н. Женский взгляд на кремлевскую жизнь. М.: Гелеос, 1999. С. 188.

Ненадежное здоровье президента неизбежно влияло на процесс принятия решений в других отношениях. Юрий Яров, вместо Илюшина отвечающий за ельцинский график, сокращал число и время встреч, так что теперь некоторые чиновники могли лишь обменяться с президентом взглядами, а другие и вовсе никогда не попадали на прием. В начале 1990-х годов Ельцин ежедневно принимал в своем кабинете до двадцати посетителей, а премьер-министр, первый вице-премьер или министр иностранных дел могли встречаться с ним каждый день. После 1996 года ежедневный доступ к президенту имели только руководитель администрации и пресс-секретарь (и Дьяченко). Количество тех, кто встречался с Ельциным еженедельно или раз в две недели, уменьшилось до полудюжины. Главный кремлевский спичрайтер Людмила Пихоя, которая во время первого президентского срока Ельцина виделась с ним ежедневно, а то и дважды в день (как правило, по собственной инициативе), теперь видела его лишь один-два раза в месяц и общалась с ним преимущественно по телефону [1466] . Пресса часто сообщала об отмене официальных кремлевских брифингов. В первом квартале 1998 года Ельцин отменил девять запланированных встреч с Черномырдиным, лишь один раз встретился в личном кабинете с министром иностранных дел, дважды — с министром внутренних дел, три раза — с директором ФСБ, четыре — с министром обороны и ни разу не пригласил к себе руководителя внешней разведки [1467] . Журналисты часто не сообщали о том, что многие встречи проходили в «Горках-9», Завидове, в том месте, где президент проводил отпуск, а если Ельцин был болен, то в санатории «Барвиха» или даже в больнице. Если организовать встречу не удавалось, личные беседы заменялись телефонными переговорами. От первых лиц государства Ельцин неукоснительно требовал еженедельного отчета в любой возможной форме [1468] . Чем ниже чиновник находился в правительственной иерархии, тем выше была вероятность того, что общение с Ельциным ограничится беседой по телефону. Те, кто хорошо его знал, относились к этому спокойно, но новых сотрудников, многие из которых ни разу не беседовали с президентом, это не устраивало. Выезды Ельцина за пределы Москвы также стали редкостью, и региональным руководителям стало сложнее, чем раньше, попадать к нему на прием, хотя некоторым все же удавалось обращаться к нему с просьбами отменить решения, принятые другими федеральными чиновниками. Внештатные советники, которые во время первого срока неравномерно контактировали с президентом, после 1996 года почти его не видели. Президентский совет хотя и не был распущен, но после февраля 1996 года не собрался ни на одно заседание.

1466

Новички в кремлевской команде очень скоро понимали пользу действий через Дьяченко и прибегали к этому, если все остальные попытки оканчивались неудачей. Но ветераны, например Людмила Пихоя, часто отказывались пользоваться этим приемом. В интервью со мной, 26 сентября 2001, Пихоя сказала, что это бы унизило ее достоинство.

1467

Дикун Е. Ельцин в Горках.

1468

Довольно типичным был опыт Анатолия Куликова, с 1995 по 1998 год занимавшего пост министра внутренних дел. «Все время, что я оставался министром, этот еженедельный доклад президенту был неизменным ритуалом, который не мог быть нарушен ни при каких обстоятельствах». Только один раз за три года, когда Ельцин в назначенное время оказался занят, Куликов пропустил запланированный телефонный разговор. Вместо этого он позвонил Черномырдину, что взбесило Ельцина: «Премьер — это хорошо. Но вы подчиняетесь Верховному Главнокомандующему и обязаны докладывать лично!» (Куликов А. Тяжелые звезды. С. 415).

Упомянутая «фундаментальная реформа» государства обсуждалась, но так и не была реализована. Помощники президента Михаил Краснов и Георгий Сатаров убедили Ельцина внести обещание заняться ею в послании к парламенту в марте 1997 года. Хотя они предпочли бы, чтобы программа касалась вопросов приоритета закона и судебной власти, президент сузил сферу работы до одной лишь исполнительной власти. К августу 1997 года Краснов подготовил три проекта концептуального документа, а к марту 1998-го — двенадцать. Основное направление состояло в том, чтобы упростить бюрократический конгломерат, сделать его более прозрачным и создать государственную гражданскую службу по западному образцу. Ельцин отнесся к проекту с пониманием, но оказался не готов вкладывать в него усилия. Юмашев также не рассматривал его как приоритетную задачу. Летом 1998 года, когда накопилась масса экономических и политических проблем (см. главу 16), проект был тихо похоронен, а Краснов подал в отставку [1469] .

1469

Первое интервью автора с Михаилом Красновым, 5 июня 2000, и третье с Юмашевым, а также: Батурин Ю. и др. Эпоха Ельцина. С. 761–766. В книге Батурина отчасти подтверждается точка зрения Краснова. Юмашев отвергает обвинения Краснова в том, что он безразлично относился к реформам, говоря, что для их реализации не хватало средств.

Увольнения Лебедя, Рюрикова и министра обороны Родионова показали, что Ельцин сохранил способность пускать в расход любого чиновника, имевшего неосторожность его спровоцировать. Во время второго срока кадровая чехарда не исчезла, а лишь усилилась. Вице-премьеры находились на своих постах в среднем по 8 месяцев вместо прежних 16; срок работы других министров правительства сократился с 23 до 15 месяцев. Если в 1991–1996 годах Ельцин часто использовал неформальные механизмы координации, то после 1996 года о некоторых из них пришлось забыть. Теннисные матчи, походы в баню и другие подобные мероприятия превратились в приятное воспоминание, и вместе с ними остались в прошлом и скрепляемые ими неформальные товарищеские отношения. Президентский клуб прекратил свое существование; в 1997 году здания на Воробьевых горах стали использоваться для приемов и конференций. Перестали появляться в Москве и верные свердловчане. Те, кого Ельцин ценил выше других, уже выполнили свою задачу и ушли, а он не хотел, чтобы его имя связывали с региональным братством [1470] . Он, как всегда, испытывал неприязнь к коллегиальным процедурам, которые ограничивали его полномочия. Министр внутренних дел Куликов дважды предлагал ему создать новый Государственный совет, наделенный «полномочиями Политбюро», — отчасти для того, чтобы скомпенсировать физическую немощь президента. Куликов пишет, что не раз говорил Ельцину: «Одна голова хорошо, а десять — лучше!» Президент выказал его идее благосклонность, но, когда Куликов прислал ему подробное описание проекта, ничего ему не ответил [1471] .

1470

Об этом Ельцин говорил автору во втором интервью. Виктор Илюшин и Олег Лобов стали последними свердловчанами, покинувшими высокие посты (вице-премьеров) в марте 1997 года.

1471

Куликов А. Тяжелые звезды. С. 417–418. Куликов, похоже, не знал, что Госсовет уже существовал во время первого президентского срока Ельцина и был распущен.

Хотя Ельцин не возражал против ограниченного оздоровления, проводимого Чубайсом, что-то заставляло его противиться излишне системному, беспристрастному подходу к управлению Россией. Сергей Кириенко, который был первым заместителем министра, а затем министром топлива и энергетики, пока весной 1998 года не стал премьер-министром, хорошо запомнил загородные поездки с президентом:

«Борис Николаевич… как человек, ощущавший в себе… чувство власти, сам не очень любил считаться с иерархией… из разряда внутреннего такого демократизма… Подписание указов или решений, на тракторе и на танке, или я не знаю, на чем еще, на коленке в автобусе или там на станке, на заводе — это не просто пиаровский ход, это внутреннее состояние души… реализация протеста против ненавидимой им бюрократической машины советского времени. Ни одна из его формулировок никогда не носила такого характера, который позволял бы потом исполнителям хоть как-то сманеврировать, подсовывать. Ну, понятно, подсовывали все, что хотели, особенно в поездках, в том числе полный бред, который нельзя делать с точки зрения государственной позиции. [Ельцин бы нам сказал], что обязательно надо было немедленно решить, или там три дня сроку и так далее. Было очень трудно переубеждать его потом в том, что, например, губернатор, который писал это письмо, просто нагло врал нам, когда говорил, что ему положены дотации из бюджета, вообще он должен, и по уши. Он расставался с этим, как с любимой игрушкой… У меня ощущение, что он с трудом расставался не с вопросом финансирования, а у него было раздражение, что черт-те как все устроено, что он не может просто и быстро решать проблемы. „Да что вот, вот опять эта бюрократия, вот опять надо изучить, опять надо проверить, ну вас всех на фиг, не можете решать“» [1472] .

1472

Сергей Кириенко, интервью с автором, 25 января 2001.

Душой и сердцем Ельцин все еще был убежден в том, что имеет право на ходу принимать любые решения, и никакая рационализация организационной работы не могла заставить его от этого права отказаться.

После утверждения Госдумой в августе 1996 года кандидатуры Виктора Черномырдина в Совете министров произошли некоторые изменения. Владимир Потанин, который по настоянию Чубайса был назначен первым вице-премьером по макроэкономическим вопросам, стал первым российским бизнесменом, занявшимся большой политикой. Вторым был Борис Березовский, которого в октябре назначили заместителем секретаря Совета безопасности. Черномырдин пригласил на работу нескольких «красных директоров», а из Кремля к нему перешли Виктор Илюшин и Александр Лившиц. Кабинет получился «дрейфующим», в нем царили разногласия, и Ельцин счел, что такое собрание министров «решить экономические и социальные проблемы, навалившиеся на страну, не сможет» [1473] .

1473

Ельцин Б. Президентский марафон. С. 87.

Вмешался Ельцин только 17 марта 1997 года, заменив Потанина Анатолием Чубайсом, а также сделав первым вице-премьером фотогеничного нижегородского губернатора, своего давнего любимца Бориса Немцова. Чубайс, которому было 42 года, и тридцатисемилетний Немцов подобрали на ключевые экономические и общественные посты единомышленников из своего поколения. Журналисты прозвали их «молодыми реформаторами», и было трудно не заметить их сходства с командой Гайдара начала 1990-х годов.

Однако было и одно различие: Егор Гайдар в качестве исполняющего обязанности премьер-министра в 1992 году руководил Советом министров, а в 1997 году Ельцин не стал смещать Черномырдина с поста главы правительства и передавать это кресло кому-то по собственному усмотрению. Прошел целый год, прежде чем он на это решился, и это промедление дорого стоило и самому Ельцину, и всей стране. В мемуарах он утверждает, что такая комбинация позволяла использовать таланты всех участников игры: «Привычный Чубайс при привычном Черномырдине — одна картинка. Два молодых, по-хорошему наглых и агрессивных „вице“, мгновенно замыкающих Черномырдина в систему высокого напряжения, постоянного позитивного давления, — совсем другая» [1474] . Идея оказалась слишком византийской. Усвоив урок и устранив противостоящие друг другу фракции из своего кремлевского окружения, Ельцин сознательно перенес их внутрь правительства. Черномырдин по-прежнему спокойно сотрудничал с Чубайсом, а к Немцову теплых чувств не испытывал. Ельцину то и дело приходилось успокаивать премьера и твердить, что его положению ничто не угрожает. Постоянным источником напряженности была политика в отношении весьма доходной компании Газпром, основанной Черномырдиным. Немцов, который курировал энергетический сектор и до ноября 1997 года возглавлял Министерство энергетики, попытался ограничить оперативную автономию Газпрома, а также остановил сделку, в рамках которой президент Газпрома, ставленник Черномырдина Рем Вяхирев, должен был всего лишь за несколько миллионов долларов получить крупный пакет акций компании. Он начал сожалеть, что не настаивал на отставке Черномырдина, а создаваемая им кутерьма вроде попытки пересадить чиновников исключительно на отечественные автомобили навела Ельцина на подозрение, что Немцов — не подходящий кандидат на пост премьера или президента. Качествами, необходимыми для того, чтобы стать председателем кабинета, обладал Чубайс, но он не хотел играть против Черномырдина и в любом случае едва ли был способен набрать необходимое большинство голосов в Госдуме [1475] .

1474

Там же. С. 88.

1475

Интервью автора с участниками. О Вяхиреве см.: Борис Немцов — Евгении Альбац о Ельцине // Новое время/New Times. 2007. 30 апреля. Вяхирев и Черномырдин защищали эту сделку до декабря 1997 года, когда Ельцин, находясь на дипломатическом приеме в Стокгольме, спросил у Немцова, принято ли окончательное решение. Когда Немцов ответил отрицательно, Ельцин отозвал Вяхирева в сторону и сказал, что «бандитский договор» должен быть разорван немедленно, что и было сделано.

Ельцин получал удовольствие, демонстрируя «молодым реформаторам», принятым под его крыло (а возможно, и самому себе), свое превосходство над советскими функционерами, которые все еще преобладали в федеральном и региональных правительствах. Мэр Лужков, с давних пор расходившийся с Чубайсом во мнениях относительно приватизации, решил выразить свое недовольство и стал чинить препятствия с пропиской Немцова в Москве. Прописка в то время была формальностью эпохи коммунизма, которая все еще требовалась для проживания в столице, но запросто обеспечивалась новоприбывшим такого политического уровня. Поговорив с Немцовым, Ельцин стал периодически интересоваться ситуацией. Узнав, что Немцов так и не получил прописки, Ельцин в его присутствии позвонил Лужкову и, даже не поздоровавшись, прогудел: «Мелковато вы себя ведете, Юрий Михайлович!» — и повесил трубку. Немцов был ошеломлен: откуда Лужков мог знать, о чем говорит Ельцин? Ельцин сказал, что Немцов молод еще, чтобы это понять, а Лужков — «советский начальник»: он позвонит в приемную, узнает, кто был у президента, и сделает то, что от него ожидают. Немцов получил прописку на следующий же день. При этом Ельцин далеко не безоговорочно поддерживал группировку Чубайса — Немцова, на что указывала его привязанность к Черномырдину. Во время одного разговора президента стало волновать что-то в манере поведения Немцова, и Ельцин обвинил их с Чубайсом в том, что они смеются над ним за его спиной и считают, что он «пьяный, глупый, а он ведь все понимает». «Но только вы имейте в виду, — сказал он, — я президент, а вы бояре просто. Да, вы умные, да, вы образованные, но бояре просто. Я вас не боюсь, это вы меня должны бояться» [1476] .

1476

Борис Немцов — Евгении Альбац о Ельцине.

Ввиду всех этих дворцовых интриг вдвойне впечатляет то, что «молодые реформаторы», пользуясь поддержкой Ельцина, предложили программу реформирования хода российских реформ и начали ее осуществлять. В одном отношении время было выбрано самое благоприятное. Падение экономических показателей затормозилось, и в 1997 году был достигнут даже рост ВВП на 0,8 %. В 1996–1997 годах рынок ценных бумаг показывал наилучшие цифры в мире. Сравнительный индекс публично торгуемых акций Российской торговой системы (РТС), который 1 сентября 1995 года составлял 100 пунктов, в конце 1995 и начале 1996 года снизился в ожидании победы коммунистов на президентских выборах и в марте 1996 года достиг самого низкого показателя в 67 пунктов, но к концу 1996 года он составлял уже 201 пункт, а 6 октября 1997 года достиг пикового показателя в 572 пункта. В январе 1998 года правительство провело деноминацию рубля, избавившись от трех нулей на старых банкнотах в знак уверенности в победе над инфляцией. Всем было понятно, что новый виток перемен, опирающийся на достигнутые успехи, не может быть осуществлен по директивному указанию. В 1996 году Ельцин каждый месяц подписывал по 38 указов, прежде всего связанных с выборами; в 1997 году это количество сократилось до 16; в 1998 году он подписывал 18 указов в месяц, а в 1999 году — по 12, то есть ощутимо меньше, чем в течение первого президентского срока [1477] . В то же время росло количество законов, принятых федеральным парламентом и подписанных президентом, и именно это было нужно России, чтобы поддержать свою рыночную экономику.

1477

Remington T. F. Laws, Decrees, and Russian Constitutions: The First Hundred Years (неопубликованная статья) // Emory University, 2006. Среднее количество указов составляло двадцать один в месяц в 1992–1995 годах и пятнадцать в месяц — в период с 1997 по 1999 год.

Прогресс шел медленно по одной простой политической причине — из-за отсутствия поддержки со стороны нижней палаты парламента, избранной в декабре 1995 года. В 1997 году Госдума обсуждала проект создания негосударственных пенсионных фондов, которые позволили бы гражданам самим накапливать средства для своей пенсии, не полагаясь лишь на госбюджет (такая модель уже действовала в некоторых странах Латинской Америки); в июле 1998 года правительство изъяло проект из рассмотрения, поскольку стало ясно, что программа не пройдет. Новый налоговый кодекс обсуждался с 1995 года. В июле 1998 года Ельцин с трудом уговорил левых и националистов проголосовать за первую часть кодекса, определяющую общие принципы и обязанности; остальные положения предстояло принимать новому президенту и новой Госдуме. Ельцину особенно хотелось провести через парламент закон, который позволил бы продавать сельскохозяйственные земли и снял бы барьеры, стоявшие на пути частного фермерства. Консервативный земельный кодекс, разработанный депутатами-социалистами из Аграрной партии, в 1997 году прошел через обе палаты парламента, но в июле был блокирован президентским вето. В декабре Ельцин председательствовал на круглом столе с законодателями и всеми заинтересованными сторонами. «Сама жизнь» и неудачи коллективизированного сельского хозяйства ставят этот вопрос во главу повестки дня, сказал он. Президент был готов согласиться с ограничениями на перепродажу земли и запрет продажи земли иностранцам [1478] . Компромиссному закону 16 июля 1998 года не хватило одного голоса для принятия. Это предложение тоже было принято лишь в 2000 году [1479] .

1478

No Improvement in Russian Economy without Land Reform — Yeltsin // http://news/bbc.co.uk/2/hi/world/monitoring/42632.stm.

1479

При последующих голосованиях кодекс набрал 213 голосов; это число увеличилось до 220, а затем до 225 голосов (в итоге для принятия не хватило всего одного голоса). 17 июля Госдума решила отложить дальнейшее рассмотрение кодекса.