Это было у моря

— Ну, подруга, завтрак завтраку рознь. И вообще, не единым хлебом… промурлыкала Ранда.

— Наверное. Не могу вспомнить. Все оно так далеко от меня…

Арья, что таращилась на нее во все глаза, напряженно и подозрительно, готовая в любой момент встрять, при этих словах помотала головой с самым безнадежным видом и опять уставилась в стакан, выцарапывая оттуда уже растаявшее мороженое.

— Ну да ну его к Иным, этот завтрак. Вот ты, Дени, скажи — хорошо оно— быть замужем? Я была за стариком, что едва себя до койки мог дотащить, не то что там какой-то завтрак, а Сансин муж… кхм… ну ладно, все поняли. А ты из нас единственная, кто реально живет с нормальным мужчиной, что при этом является твоим мужем. Расскажи!

Дейенерис оторвала взгляд от окна и серьезно взглянула на Ранду.

— Я тоже не знаю. Мне не с чем сравнивать. Хотя… Дома я жила очень спокойно. Особенно с тех пор, как папа… Ну, неважно. Визерис заботился обо мне. Как умел. И мама тоже… Но оказаться от них всех подальше — это как после темной каморки выйти на поле. Когда впереди горизонт, под ногами путь, а надо всем этим — небо… Дрого строит нам дом — там, у себя на родине. Скоро мы туда переедем — насовсем…

Санса сидела и ковыряла лимонный пирог. Опять не тот рецепт. Где бы добыть тот, что использовала мама? Почему она ничего никогда у нее не спрашивала, когда было время? Все не вовремя, все с опозданием… Как это надоело! Что там: дорога — и над ней небо? Каждому свое. Ей уже не стоило задирать голову слишком сильно. Хватит с нее небес и полетов в них. Оттуда до невозможности больно падать. Иной раз и в себя не придешь. Пора учиться ходить ногами по земле. Искать путь, что приведет вперед. За горизонт. Может быть, по пути и стоит иногда взглянуть вверх. В свои собственные, еще не изученные, неопробованные небеса…

Конец десятой части

Комментарий к XV

Итак, еще одна часть позади. Одна из самых для меня тяжелых. Спасибо всем, кто морально меня поддерживал в борьбе с этим нескончаемым монстром. Ленивый автор берет себе паузу до конца недели: для обдумывания, проветривания мозгов от зимней тоски и еще картиночег и, возможно, долгожданной карты. Увидимся в следующей части - уже весной!

========== Часть одиннадцатая - I ==========

Часть одиннадцатая

Обгоняя время

Наше время, милый, давно истекло,

Но я все надеюсь его догнать.

Я вижу край клетки через стекло

Где мне занавеска, тебе — стена.

На крики срываюсь, но с губ моих

Лишь шепот беззвучный: услышь, пойми!

Что век наш, разменянный на двоих

Другими повенчан на смерть людьми.

Когда мы стояли спина к спине,

Весь мир перед нами в тени робел,

Единством дыхание в тишине

Порхало как пух от меня к тебе.

А нынче я знаю, как петь одна,

Как бодро по лезвиям шаг равнять.

Я помню, что только себе нужна,

И некому больше на боль пенять.

И только под утро я у окна

Стучу безнадежно рукой в стекло.

Ты вряд ли услышишь. Тебе вина

Дороже и слаще правдивых слов.

И, может быть, завтра я не приду,

Другим зачарованная путем.

Мне жаль лишь того, что в своем аду

Ты мерзнешь, карабкаясь на костер.

Санса I

1.

Весенний ветер небрежно шевелил недавно развернувшиеся, еще липкие ладошки кленов. Некоторые деревья в городе еще не успели покрыться листвой, но на их улице царило радостное великолепие разных гамм и оттенков: недаром проезд назывался Кленовым. Сахарные нежно рыжели уже начинающими зеленеть звёздочками, красные смешно топорщились странными, еще не до конца вылупившимися из почек, похожими на каких-то невиданных не то птенцов, не то зародышей драконов стрельчатыми, мятыми «снежинками». Вдалеке, на перекрестке стоял, как страж, серебристый клен — он был пока более всего обнажен и, казалось, взирал на мелкие подстриженные деревца по соседству с некоторой долей неодобрения. Зато сейчас была видна во всей красе вся стройность его тянущегося к небесам ствола — не прикрытый ни снегом, ни листвой, он являл собой удивительное сочетание гармонии и силы.

Санса, неторопливым шагом идущая из школы, приостановилась, чтобы полюбоваться на весенний денек и просто вдохнуть поглубже пряный теплый воздух. Она уже который день сидела над подготовкой к экзаменам — куда там было любоваться листочками! Наконец, последний был позади — оставалось только ждать результатов и заниматься рассылкой заявлений в колледжи.

Поначалу она так радовалась своей новой свободе, что первые два квартала просто пробежала. Потом остановилась: к чему спешка? Родственники уже знали: она отзвонилась домой и сообщила Брану, взявшему трубку, что у нее все в порядке и она хочет пройтись пешком.

Дома с появлением Висеньи было вечно так сумбурно, что Санса предпочитала лишний раз побыть снаружи. Даже занималась на большом балконе, выходящем во внутренний двор. Старшие дети старались не шуметь, пока малышка спит — и от этой нарочитости шумели еще больше. Рейегар чаще всего репетировал в консерватории, — хотя Лианна утверждала, что от звуков виолончели их дочь засыпает быстрее и потом дает ей возможность отдохнуть хотя бы часок.

Тетя здорово уставала с младшей. Роды начались внезапно и преждевременно: холодным апрельским вечером, когда днем вроде уже казалось, что весна вступила в права, а ночью неожиданно возвращалась зима. Лианна, на последних месяцах бесконечно мучающаяся отеками, вдруг почувствовала себя плохо — резко и сильно, до рвоты, заболела голова. Рейегар измерил жене давление и, ужаснувшись полученным результатам (давление шкалило выше некуда), помчался вместе с Лианной в госпиталь. Там, после суток мучений и сомнений, запугиваний врачей и страшных прогнозов, в результате операции на свет появилась Висенья Таргариен — крохотная, недоношенная девочка с характерным лиловым цветом глаз, что, судя по отцу и братьям-сёстрам, уже не поменяется, что бы там ни говорили медсестры. Пола малышки не знали до ее рождения — родители заранее договорились не спрашивать у врачей. Так что Висенья была сюрпризом во всех смыслах этого слова.

Две недели мать и дочь провели в больнице: при рождении кроха даже не могла сама дышать и первые дни была на искусственной вентиляции легких. Лианна лежала отдельно от Висеньи: малютку поместили в специальный кувез, и она была все время под наблюдением врачей. Тетке, похоже, было еще хуже, чем дочери: медленно восстанавливаясь после операции, она все время терзалась тем, что не смогла нормально доносить и даже родить младенца, который теперь болеет и мучается. В итоге Рейегар (Санса там тоже присутствовала, вместе с совершенно потерянным Джоном) согнал в палату к жене с полдюжины врачей, и те принялись убеждать изводящую себя молодую женщину, что она ни в чем не виновата — просто ее персональная история и особенности организма таковы, что именно эта беременность протекала тяжелее, чем другие.

Опять же, Висенья быстро нагоняла своих более удачливых соседей по роддому — набирала вес, округлялась и развивалась не хуже других, несмотря на все опасения родителей. Через две недели она, на руках отца, впервые переступила порог родного дома, окружённая восхищенными братьями, сестрой и кузенами. Потихоньку все успокоилось. Лианна каким-то чудом умудрилась начать кормить малышку грудью — несмотря на то, что в больнице та была на специальном искусственном питании. Рейегар было начал спорить (Санса слышала их вечерние разговоры, пока укладывала старших детей спать) — но Лианна была непреклонна: раз уже рожать нормально ей не дали, то уж с этим она постарается. И так оно и вышло: муж махнул на нее рукой, и тетка, после нескольких дней стараний, специальных техник и монотонного жужжания молокоотсоса из-за закрытой двери, наконец, торжественно приложила дочь к груди. После этого Висенья так быстро пошла в рост, что Рикон начал ворчать, что это младенец будет поперек себя шире.