Фетиш

Официант бесшумно возникает рядом и ставит перед нами бокалы с красным вином, но я даже не замечаю этого. В голове крутится водоворот мыслей. Неужели Джейсон настолько обезумел? И как теперь признаться Дэйву, что я нарушила обещание?

От одной мысли к горлу подкатывает тошнота. Пальцы начинают дрожать, и я сцепляю их в замок под столом. Перед глазами против воли встает лицо Джейсона – искаженное злобой, с горящими безумным огнем глазами, каким я видела его в последний раз. Из-за моей глупой встречи с ним пострадал Дэйв.

– Милая, – Дэйв наклоняется ближе и накрывает мои ледяные руки своей теплой ладонью. От него пахнет любимым парфюмом. – Давай не будем портить вечер. Все действительно в порядке.

Его голос звучит мягко и успокаивающе, но я уже не могу остановить поток тревожных мыслей. Воспоминания о неуравновешенном характере Джейсона накрывают меня с головой, словно темная волна.

Делаю глоток вина, пытаясь унять дрожь. Терпкая жидкость обжигает горло, но это не помогает избавиться от противного чувства вины и страха.

Последние недели я убеждала себя, что вернуться к Дэйву было правильным решением. Что прекратить общение с Джейсоном – это зрелый, взвешенный шаг. В конце концов, я уже однажды разорвала связи с токсичным прошлым, когда ушла из родительского дома шесть лет назад. И с тех пор ни разу не пожалела об этом.

– Одри, – наконец произносит он, и я слышу, как его голос слегка дрожит, несмотря на явные попытки казаться спокойным. – Помнишь тот день на обрыве, когда я сделал тебе предложение? – Он делает глубокий вдох. – Я хочу, чтобы ты знала: каждое слово, сказанное мной тогда, идёт из самых глубин моего сердца. Это не просто красивый жест или минутный порыв.

Я настораживаюсь, чувствуя, что за этим вступлением последует что-то неожиданное.

– Прежде чем сделать тебе предложение, я сделал кое-что… – он запинается, проводя рукой по своим темным волосам – жест, который я так хорошо знаю, появляющийся только в моменты сильного волнения. – Я встретился с твоим отцом.

Кровь отливает от лица, а в ушах начинает шуметь. Время словно останавливается.

– Я попросил у него твоей руки, – его голос становится тише, но увереннее. – По-старинке, знаю. Но мне показалось это правильным.

– Ты… что? – шепчу я, не веря своим ушам.

– Он дал свое благословение, милая, – Дэйв тянется через стол и берет мои похолодевшие пальцы в свои. – И более того, Одри, он скучает по тебе. Просил передать, что двери вашего дома всегда открыты. Говорит, твоя мама…

– Не надо, – резко обрываю его я, но не отнимаю руки. Внутри меня борются злость на его самоуправство и предательское, детское желание снова увидеть родителей. – Просто… дай мне время это переварить.

Я чувствую, как к горлу подступает ком, а в глазах начинает щипать. Шесть лет. Шесть долгих лет я не переступала порог родительского дома.

Вечерний воздух вдруг становится густым и тяжелым от эмоций, переполняющих меня. Надежда, страх, любовь и что-то еще, чему я пока не могу дать название, сплетаются в тугой узел в моей груди. В голове крутится вихрь мыслей. Возможно, пришло время залечить старые раны и столкнуться с призраками прошлого. Но готова ли я к этому?

***

Массивные кованые ворота медленно открываются, и мы въезжаем на территорию особняка. Сердце начинает биться чаще, а ладони предательски потеют. Этот дом всегда вызывал у меня противоречивые чувства. Белоснежная вилла в георгианском стиле, утопающая в зелени безупречно подстриженных деревьев, для других выглядит как воплощение американской мечты. Для меня же – это золотая клетка, из которой я вырвалась шесть лет назад.

Каждый сантиметр этой территории пропитан воспоминаниями. Вот та самая скамейка под дубом, где я часами просиживала с книгами – единственными друзьями, которых одобряла мать. А там, у фонтана, я впервые поцеловалась с соседским мальчишкой и получила за это двухнедельный домашний арест.

"Одри Эйвери? Дочь того самого Джона Эйвери?" – эти слова преследовали меня годами, пока я не решилась на отчаянный шаг. Смена фамилии на Картер стала моим первым настоящим решением. Помню, как дрожали руки, когда я подписывала документы, и как потом чувствовала невероятное облегчение. Больше никакой золотой ложечки во рту, никаких привилегий. Когда отец попытался продолжить финансировать мою "независимую" жизнь, я начала переводить все деньги в детские дома и приюты для животных, сопровождая каждый перевод саркастичной запиской с благодарностью за его "щедрость". Это стало последней каплей – он прекратил не только переводы, но и всякое общение.

Мать оказалась настойчивее. Её звонки, сообщения, попытки встретиться – всё это напоминало мне о годах удушающей опеки. "Одри, милая, эта юбка слишком короткая", "Нет, дорогая, теннис лучше балета", "Этот университет самый престижный, ты должна поступить именно туда". Каждое её слово, каждое действие было пропитано желанием контролировать мою жизнь.

И вот теперь, глядя на идеально ухоженную подъездную дорожку, я чувствую, как прошлое накатывает волной.

– Одри, дорогая! – мамин голос звучит точно так же, как в моих воспоминаниях. Она спускается по мраморным ступеням, и я отмечаю, что время над ней не властно. Безупречный костюм Шанель жемчужного оттенка, идеальная укладка без единого выбившегося волоска, туфли-лодочки от Маноло. – Я так скучала!

Она заключает меня в объятия, и я ощущаю знакомый аромат её духов. На секунду меня накрывает волна детских воспоминаний – этот же запах, когда она целовала меня перед сном…

– И тебя, Дэйв, рада видеть, – она одаривает моего спутника своей фирменной светской улыбкой. – Проходите в дом. Чай уже сервирован в зимнем саду.

Мы следуем за ней по широкому коридору, мимо развешанных по стенам семейных портретов. Каждый мой шаг по мраморному полу отдается гулким эхом, напоминая, как в детстве я пыталась красться здесь на цыпочках. Дэйв идет рядом, с интересом оглядывая убранство дома, который для меня пропитан столькими воспоминаниями.

Зимний сад, окружен экзотическими растениями и ароматом жасмина. Солнечные лучи, проникающие сквозь стеклянный купол, играют бликами на серебряном чайном сервизе – том самом, из которого мать поила чаем только самых важных гостей.

Мама жестом приглашает нас присесть за овальный стол красного дерева. Дэйв, как истинный джентльмен, отодвигает для меня стул, и я опускаюсь на мягкую обивку, чувствуя легкое головокружение от знакомых с детства запахов. Он садится справа от меня, а мама занимает место напротив, как всегда во главе стола. Сейчас она разливает дарджилинг по тонким фарфоровым чашкам с такой отточенной грацией, словно участвует в чайной церемонии при королевском дворе.

– Когда Дэйв приехал просить у отца твоей руки и сердца, – она делает театральную паузу, элегантно поднося чашку к губам, накрашенным в идеальный нюдовый оттенок, – мы были просто ошеломлены. Расскажите же, как получилось, что моя блудная дочь выходит замуж за представителя семьи Лонгфорд?

Я едва сдерживаю горькую усмешку. Конечно, её интересует только фамилия. Лонгфорд – это же входной билет в высшее общество, место в списке Forbes, безупречная репутация. "Главное для женщины – удачное замужество, Одри. Это лучшая карьера," – сколько раз я слышала эту фразу в детстве? Сотни? Тысячи?