Город Драконов

Она улыбнулась и почувствовала приятную дрожь, пробежавшую по спине.

— Что это было? — Требовательно спросил Рейн. Он отбросил в сторону шляпу сестры и взял ее за руку.

Малта громко рассмеялась, слегка смущенная.

— Я вспоминала о том как ты первый раз поцеловал меня. Моя мать вышла из комнаты, и были только твои слуги, все под вуалями и соответственно занятые своими задачами. Ты наклонился ко мне и я подумал, что ты хочешь открыть мне секрет. Но потом ты поцеловал меня. Я чувствовал губы сквозь кружево вуали. И кончик языка, я думаю. Это было… — Она остановилась и с удивлением поняла, что покраснела.

— Очень эротично, — тихо закончил Рейн вместо нее. Медленная улыбка засияла на его лице и его глаза с удовольствием блеснули воспоминанием.

— Я думал только о том, как украсть поцелуй пока твоя мать не видит. Я не представлял себе, что преграда нашим прикосновениям может только усилить момент.

— Ты был безнравственным мальчишкой. Ты не имел права меня целовать. — Малта хотела показаться обиженной, но не смогла. Она поделилась своей улыбкой с оттенком грусти по глупой девчонке, которой была.

Он поднял вуаль сестры перед лицом. Она едва могла видеть его черты сквозь многочисленные слои темного кружева.

— Я и теперь такой. Попробуем еще раз?

— Рейн! — Упрекнула его она, но он не остановился. Он прикрыл вуалью лицо и наклонился чтобы поцеловать ее.

— Это лучшая вуаль Тилламон! — возразила она. Но тут шнурок задел ее лицо, и она закрыла глаза, когда он поцеловал ее очень целомудренным поцелуем, тем не менее, вернувшим ее в воспоминания об их первой страсти.

Когда он отодвинулся от нее, он удивленно проговорил хриплым голосом:

— Почему запретное всегда опьяняет сладостью?

— Это правда. Но я не знаю, почему. — Она склонила голову ему на грудь и озорно спросила, — означает ли это, что теперь, когда ты имеешь право на меня, я менее сладкая?

Он рассмеялся.

— Нет.

Некоторое время они со значением помолчали вместе. Судно раскачивалось, когда гребцы сражались с течением. Малта смотрела в маленькое окошко. Позади них, сверкая тянулась река, переходя от серого цвета к серебру в отсветах солнечного света. Тилламон оперлась на перила, погруженная в свои мысли. Ветер взлохматил ей волосы. Сзади она могла бы сойти за любую молодую женщину, погрузившуюся в размышления. О чем же она могла мечтать? Что же могло предложить ей будущее? Чего ожидать ребенку Малты, если он или она буду так же изменены?

— Ты вздыхаешь. Снова. Неудобно? — Рейн мягко положил руку на ее живот. Она положила обе своих руки на его. Это было время, которого она больше всего боялась.

— У нас есть некоторые тяжелые для обсуждения вопросы, любовь моя. Вещи, о которых я не хочу говорить. Но мы должны. — Она сделала глубокий вдох, а затем быстро, словно срывая повязку с раны, рассказала ему о требованиях акушерки принять решения.

Он отпрянул от нее, на его лице застыло выражение ужаса. На смену ужасу быстро пришел гнев.

— Как она может говорить о таких вещах? Как она смеет?

— Рейн! — Гнев в его глазах и обнадеживал и страшил. — Она должна задавать такие вопросы. Другие мои беременности не длились долго, не так ли? Я думаю, она знала, что они ни к чему не приведут. Но теперь мы почувствовали, что ребенок двигается и с каждым днем мы все ближе к рождению. И эти решения, которые должны осознанно принять каждые родители в Дождевых Чащобах или в Бингтауне. Неприятные, но с которыми сталкиваются поколения народа Дождевых Чащоб. Так что… — Малта затаила дыхание. — Что мне сказать ей?

Рейн дышал тяжело, как будто вышел из боя.

— Сказать ей? Скажи ей, что мне плевать на обычаи или приличия! Скажи ей, что я буду у твоего изголовья каждый миг, и что как только наш ребенок родится, он будет в безопасности в моих руках. Если Са лишит его жизни и заберет, я буду горевать. Но если кто-то будет угрожать ему, в любом случае, я их убью. Ты можешь сказать ей об этом. Нет. Я сам скажу это вмешивающейся старой карге!

Он резко поднялся и принялся шагать по комнате, быстро доходя до тупика в маленькой каюте и разворачиваясь, пристально глядя в окно на проплывающие деревьев.

— Разве ты сомневаешься, что я защищу наших детей? — тихо спросил он. В его глазах застыла боль, когда он повернулся к ней. — Или это… — Он поколебался. — Это не то, чего ты хочешь? Если наш ребенок родится измененным, ты хочешь чтобы его оставили поодаль? В… — Его слова повисли в тишине.

Малта была шокирована. Тишина росла, а обида на лице Рейна становилась все глубже.

— Я не думаю, что у меня будет выбор, — сказала она наконец. Ее глаза наполнились слезами, но не пролились. — Это делается, даже в Бингтауне. Редко кто из людей говорит об этом. Когда я была маленькой, я видела беременную женщину, спустя некоторое время она возвращалась иногда с ребенком, иногда нет. Я даже не помню, когда я впервые поняла, что некоторые дети не были сохранены. Это было просто что-то, что все девушки знали, вырастая. Когда женщины говорят об этом, большинство говорят, что это к лучшему, что все происходит слишком быстро, до того, как мать может узнать ребенка и полюбить его. Но, — она положила обе руки на живот и почувствовала беспокойство ребенка у нее внутри, как будто он знал, что они решали его судьбу.

— Но я уже знаю этого ребенка. Я уже люблю его. Или ее. Я не думаю, что меня будет волновать, если у него будет чешуйчатый лоб, когда он родился, или если когти его будут черными. Или у нее. — Она попыталась улыбнуться и не смогла из-за потекших вдруг по лицу слез.

— Рейн, я была так напугана. Однажды ночью мне приснилось, что, когда пришла боль, я побежала в лес в одиночку, чтобы обеспечить нашему ребенку безопасность. И когда я проснулась, я размышляла, не сделать ли мне именно так. И мне было интересно, что бы вы обо мне подумали, если бы я поступила так, если бы я принесла с собой измененного ребенка и отказалась оставить его. Или что подумает ваша мать.

Она шмыгнула носом, Рейн был на ее стороне. Она нашла платок и вытерла глаза.

— Я видела хранителей драконов. Они всего лишь дети. И почти каждый из них был отмечен так тяжело, что я знала, что они должны были родится измененными. Их родители оставили их. Они росли, они жили. Возможно, они не могли жениться или иметь своих собственных детей, но я смотрела на них и думала: — Их жизнь не напрасна. Их родители были правы, оставив их, неважно, что их соседи могут сказать. Но теперь я смотрю на то, как несчастна Тилламон. Я вижу, как она выглядит, и я знаю, что иногда невежественные люди говорят ей об этом. Она почти все время теперь остается дома, даже не спускаясь на рынки. Она редко посещает друзей. Она родилась не измененной. И она никогда не сделала ничего, чтобы заслужить наказание. Но наказана она.

Наступило молчание. Оба они смотрели на сестру Рейна. Тучи закрыли солнце и внезапно день потускнел, но Тилламон лишь теснее запахнулась в плащ, и повернулась лицом к ветру, как будто хотела насладится им.

— Наверное, наш ребенок родится не измененным. Или, возможно, потому что мы теперь Старшие, ребенок будет сразу с изменениями, которые будут…

— Красивыми, — договорила за него Малта, когда он замолчал. — Экзотической красотой, как у нас. Нам повезло, что мы изменились таким образом, что люди улыбаются, видя нас. Возможно, они просто привыкли к нам. Но это было раньше; теперь же я вижу в их лицах ещё кое-что. Обиду. Они считают, что мы стали такими, чтобы стать лучше других изменённых, потому что дракон выбрал нас. Но для торговца это неправильно: считать, что он лучше кого-то. Хотя торговцы всегда были о себе более высокого мнения, чем о Татуированных, или о жителях Трехога, или Бигтауна, и гораздо выше, чем о жестоких колсидийцев и варварах из Шести Герцогств. Но сейчас они возмущены, что когда сатрап называл нас королём и королевой. Они считают, что мы не имени права принять эти титулы, не посоветовавшись с ними, даже если позже Совет и закрепил их за нами. Многие оскорблены этим, Рейн. А многие просто привыкли. И ты знаешь об этом.