Город Драконов

Но… Этого не случится. Что хорошего в том, чтобы оставлять в живых потомство слабых мужчин, отдавая им земли и владения слабых отцов? В будущем слабое семя будет ещё более вырождаться, разочаровывая его все сильнее. Лучше вырвать его с корнем уже сейчас, чтобы среди дворян и солдат не распранился этот вирус, подрывая авторитет предков Калсиды. Поймав взгляд канцлера, герцог снова взглянул на окровавленные и расчлененные тела:

— Убери все это. И позаботься об их семьях, — сухо отдал приказ

Канцлер, низко поклонившись, повернулся и отдал приказ. В противоположной части зала шесть командиров передали этот приказ своим отрядам. Одновременно шестьдесят копий глухо ударили о пол в знак повиновения, тяжелые деревянные двери распахнулись и отряд вышел. После их ухода появился другой отряд — двигаясь полусогнувшись, волоча за собой мешки, одетые в рубища, эти люди рассыпались по залу вокруг исковерканных тел. Ни них никто не смотрел, так отвратительные они были, рождённые в грязи и подбиравшие падаль, вечная насмешка над настоящими мужчинами. Но в Калсидийском обществе у них было своё место.

Они уносили тела, отчищая кровь с пола. Все ценные вещи, оставшиеся на трупах, были их добычей, как одежда и человеческое мясо и кости. Ценностей было очень мало: погибшие знали, что идут на смерть, поэтому избавились от всех ценностей — колец и браслетов, заплатив этим за последний визит к шлюхам и последнюю трапезу.

Запах свежепролитой крови был сильным, неприятным, вызывая холодный пот по спине. Герцог кинул взгляд на канцлера:

— Я хочу в сад, Охлажденное вино должно ждать там в моём шатре.

Бывали дни, когда боль и отдышка так мучили его, что он приказывал двигаться быстрее. Затем он раздражался, и, прибыв в сад, ругал канцлера и отправлял рабов-носильщиков к палачу. Да, бывали и такие времена, когда боль заставляла его быть таким мелочным.

Но не сейчас.

Его осторожно поддерживали, когда он, стиснув зубы от боли, перемещался с трона на паланкин: так мало осталось его плоти, чтобы смягчить кости. Зубы скрежетали, когда он опёрся ногами о пол. Тело затекло от длительной неподвижности, боль шла от трущихся друг о друга костей. На троне он сидел сгорбившись и чуть наклоняясь. Когда занавеси паланкина запахнулись, он был рад, но уже не нужно сдерживать гримасы боли и попытался не тревожить свои пролежни.

Которые прогрессировали. ОН не был дураком, он видел насупленные брови мужчин и их взгляды, которые они бросали друг на друга прежде, чем выполнить его приказ. Калсида ускользала из его рук. Когда-то он был могучим воином, его тело было сильным, его движения были ловкими… Когда-то он был Крадущимся Тигром, готовым мгновенно спрыгнуть с трона и порвать в клочья любого, что осмеливался сомневаться в его власти. Но это было так давно. Он не мог долго терпеть физические нагрузки.

Но герцог никогда не был глупцом, он никогда не был один. Он знал, что никакая физическая сила не удержит для него власть, будь он дураком, он не выжил бы столько лет среди подковерных игр политики Калсиды. Ещё будучи молод, он безжалостно захватил власть и сохранил её. Отсутствие наследников это ясно доказывало: он никогда не питал иллюзий по поводу окружающих его людей. Нетерпеливые наследники свергли бы его. А другие были бы так же жадны, как был он, когда выделял им подачку от своей добычи. Вряд ли кто-то стал бы ждать его естественной смерти.

Его трон постоянно раскачивался под ним, когда он даже просто ходил по коридорам своего дворца. Он знал точно, кто его врачи и его друзья; а некоторые были в обоих списках. Его дорогой, верный канцлер был в одном, а злобная лисица-дочь — в другом списках.

Трижды выдавал он замуж Чассим, стремясь избавиться от неё. Первый муж оставил её вдовой в четырнадцать лет. Всего лишь спустя три недели после роскошной свадьбы он подскользнулся, выходя из ванной, и свернул себе шею. Ну — или все так подумали тогда, так как не было никого, кто был бы свидетелем этого. И его молодой вдове, с пожелтевшим лицом и запавшими глазами, соответствующими этой трагедии, пришлось вернуться в дом отца по настоянию родственников мужа.

Её второй муж был гораздо моложе первого, но почти на тридцать лет старше своей невесты. Он жил после свадьбы полгода, мучаясь болезнью желудка, которая приносила его изнурительные судороги и кровавый понос. Девушка снова была возвращена во дворец к отцу, который видел, как странно плетется её судьба.

Её последний муж умер три года назад. Достойный старик ударил её в присутствии челяди за недостойное жены поведение. Он умер в этот же день, будучи со своими воинами на празднике вне своего дома. И снова Чассим была возвращена отцу. На этот раз он прямо спросил её:

— Дочь, ты скорбишь по своему мужу?

На что она ответила ему:

— Я скорблю, что он так быстро и неожиданно встретил свою смерть!

Герцог поселил её среди своих жен, и она сама решила никогда не выходить из комнат гарема, уединённых прекрасных садов и бассейнов. О том, как она жила, герцог узнавал от своих наложниц. Она усердно ухаживала за садовыми растениями, мало читала, и в основном свитки по истории и медицине, писала стихи, и каждый день упражнялась в стрельбе из лука. Она не хотела больше выходить замуж.

И её желание исполнилось, но не по прихоти отца-герцога, а из-за того, что ни один благородный мужчина не выказал желание взять её в жены. Как старшая из его дочерей, она была достойна очень богатого калыма, несмотря на её вдовство и далеко не юный возраст. Но герцог сомневался в том, что именно калым был причиной того, что она так и продолжала жить в его доме: любая женщина, трижды овдовевшая, могла быть обвинена в колдовстве, даже если никто так и не посмел сказать этого вслух.

Герцог придерживался собственного мнения на её счет. Он не стремился подойти к ней, когда посещал свой гарем, да и она не проявляла такого желания. Он не ел ничего из того, что могло пройти через её руки. Он не видел смысла рисковать. Но теперь, когда его трон шатался под ним и у него просто не было наследника, он заставил себя рассмотреть её кандидатуру.

По старинным законам Калсиды, любимая дочь могла стать его наследницей, если отец выказал бы на это своё желание. Он не высказал. Но те же старинные законы гласили, что если нет наследника-мужчины, то старшая дочь и её муж могли править Калсидой до совершеннолетия своего сына-первенца. Незамужняя дочь могла править до тех пор, пока не нашла бы достойного мужа. Он не думал, что Чассим ждала бы долго, если бы была наследницей. В любом случае, её право на трон зависело от его смерти, чего он был полон решимости избежать.

Он не считал, что его продолжительная болезнь была делом рук Чассим. Он был всегда слишком осторожен. Конечно, самым лучшим было бы приказать убить её, но герцогство без наследника вообще более склонно к смутам, нежели герцогство с плохим наследником. Возможно, многие его вельможи надеялись на то, что он проживет ещё чуть-чуть, лишь бы не находиться под властью Чассим.

Кроме того, убить ведьму, принадлежащую к его роду, было бы худшим из возможных ситуаций.

Пока паланкин мерно раскачивался в такт ходьбы носильщиков, он сидел, прикрыв глаза. Но сейчас, уловив изменение ритма ходьбы, открыл их. Шторы оставались закрытыми, но он слышал мягкое шарканье потёртых сапог носильщиков, игру воды во многочисленных фонтанах садов, щебетание певчих птиц в клетках. Но волновало его не то, что он слышал, а то, чего он не мог услышать. Звук собственного сердца заполнил его барабанные перепонки. Костлявыми пальцами герцог начал ощупывать одну из подушек в паланкине, скрывавшей в своей наволочке кинжал. Вытащив оружие, герцог сжал его в руке, и, ощутив его тяжесть, задал себе вопрос: хватит ли у него сил пустить его в ход? Ему не хотелось умирать, с неокропленным чужой кровью кинжалом с руке.