Играть... в тебя

Остальные — не обозначаются.

А разговаривать, выяснять… Нет уж.

Я без боли в глазах смотреть на него не могу, а уж говорить… Увольте.

А Сава, словно назло, постоянно появлялся на моей орбите, смотрел, скалился, демонстративно лапал девчонок или просто скользил холодным до жути, расчленяющим каким-то взглядом, вводя в дрожь и жар одновременно.

Меньше всего на свете я хотела бы оказаться с ним опять наедине, перейти ему дорогу.

От одной мысли об этом трясти начинало.

Неделя пролетела, словно миг один. И в ней не нашлось толком места даже для придурка Прокопа, того самого дебила, что пытался пристать ко мне как-то, еще в самом начале сессии. Он, кстати, явно закусился и все время пытался меня выловить. Но я умело уходила с линии обстрела, тоже надеясь отбегаться до конца сессии и свалить, наконец, в родной лес, к деду.

Что-то многовато в городе хищников оказалось.

Куда больше, чем у нас, в заповеднике!

Но Прокоп мои мысли занимал мало. Ну, бегает, орет, чего-то хочет… Перетопчется.

А вот Сава Симонов…

Позавчера, увидев печального Витька с ярким синяком на пол лица, я разозлилась настолько, что пошла искать этого демона, слишком много возомнившего о себе.

Но Витек перехватил меня, тормознул.

— Не надо, Ольк, — сказал он, — он чего-то вообще бешеный дурак, какой-то. И глаза такие были, знаешь… Мертвые.

— Он сам сейчас мертвый будет!

— Не, Ольк… Я думаю, что у него с головой что-то не то. Не лезь к нему.

— А если он снова тебя побьет?

— Не… Там его друг… Который его оттащил, сам ему навтыкал. И сказал, что таким образом нихера не решить. Ольк… Ты чего, не дала ему, что ли?

— Не твое, блин, дело!

— Ну да… Но просто, блин… Мне его даже как-то жалко стало…

— Витек, ты — дурак. Он тебе по роже дал, а ты его жалеешь.

— Да лучше по роже разок, чем вот так, как он, постоянно…

— Да как? Он — лучше всех!

— Нихера ты, Олька, в мужиках не понимаешь…

Разговор получился ни о чем, в итоге, я плюнула и занялась своими делами.

И вот сейчас Витек сидит, посматривает на меня вопросительно, а мне ему что-то обидное сказать хочется. И не знаю, откуда во мне такой запас злобы.

— Ты чего такая взмыленная? — вот нафига под руку говорить мне? Я и без того не в себе!

— Отвали, Вить. Глаз болит?

— Болит.

— Вот и думай об этом.

Витек отворачивается обиженно, я на мгновение испытываю к нему острую жалость… И стыд за свое поведение.

Но затем вспоминаю, что он, по сути, встал на сторону зла, то есть Савы Симонова, словно мужскую солидарность внезапно врубил, и презрительно отсаживаюсь через один стул.

Витек только вздыхает, но ничего больше не говорит.

После пары я несусь на тренировку, а затем на сам забег.

Остаюсь дополнительно, чтоб лишний раз обговорить с Вязанкой свои преференции на следующую сессию, потом иду в душ.

Универ уже пустой, вечер же.

И я радуюсь, что это был последний день моих испытаний.

И уже завтра я поеду домой…

Дверь в душевую распахивается именно в тот момент, когда я через голову пытаюсь стянуть с себя влажную от пота майку. Вот, ни раньше, ни позже.

Замираю на мгновение с поднятыми руками, ничего не видя перед собой, проклятая ткань прямо на лице! Дергаю остервенело майку, но эта зараза и вперед, ни назад!

— Ого! — глумливый голос Прокопа узнаю сразу.

Задолбал потому что за эти пару недель до ужаса. Кажется, во сне его скоро видеть буду. Хотя, нет. Во сне у меня другой кошмар поселился, и он куда ярче. И агрессивней. Конкурентов не терпит.

Осознав, что Прокоп сейчас наблюдает мое голое тело, задрапированное лишь в тонкий спортивный лиф, бешусь и еще резче дергаю майку, наплевав уже на опасный треск.

Стягиваю ее через голову, наконец-то, но момент упущен.

Прокоп уже прямо передо мной. Да не один, скот! А со своими друзьями, Вадиком и Совой.

Все они — здоровенные парни-баскетболисты, стоят так близко, что приходится задирать подбородок, чтоб посмотреть в их лица.

Я это и делаю, хмурясь и прикрывая мокрый от пота лифчик рукой.

По коже бегут мурашки, взгляды парней слишком уж… Интенсивные.

А в душевых — ни одной живой души.

Я, конечно, не думаю, что они что-то захотят сделать, это город все-таки, а не дикий лес… Но сама ситуация тупая на редкость.

— Что вам надо? — хмуро спрашиваю я у Прокопа, не сомневаясь, что он — инициатор этой дряни.

— Недогадливая, — вздыхает Прокоп, переглядываясь со своими друзьями.

Те, радостно ухмыляясь, кивают послушными болванчиками. У деда на шифоньерке такие стоят, трофейные, он говорил. И бошки у них такие же пустые. Щелкнешь по ним — и звон прямо.

— Ты мне должна, Оленька, — ласково говорит Прокоп и тянет ко мне свою здоровенную лопатообразную ладонь.

Невольно оскалившись, уворачиваюсь и отступаю.

— Кому должна, всем прощаю! — цежу я, — валите из душевой, пока преподу не пожаловалась!

— Так нет уже Вязанки-то, — улыбается Прокоп, — свалила пару минут назад. Никого тут нет, Оленька. Только ты. И мы.

Я отступаю еще, веду взглядом по сторонам, прикидывая, что можно прямо сейчас подхватить. Потяжелее, желательно.

— Слушай, Прокоп, — миролюбиво начинаю я, но придурок меня тут же обрывает:

— Для тебя — Виктор, дешевка!

— Хорошо, Виктор-дешевка, — покладисто соглашаюсь я, — хотя, по мне, Прокоп как-то лучше звучит… Аутентичнее.

— Ах, ты… — рычит он и дергается ко мне, но я настороже, уворачиваюсь и прыгаю на скамейку, по пути подхватив кроссовок. Он у меня тяжеленький, один раз качественно по роже смазать вполне сойдет. А там… Война план покажет.

— Не знаешь такого слова? — наигранно участливо интересуюсь я, — ай-ай… А ведь вышку получаешь…

— Иди сюда, сука говорливая, я найду, чем тебе пасть заткнуть!

— Не могу, Виктор-дешевка, — вздыхаю я, легко перелетая на соседнюю лавку, ту, что ближе к двери.