Играть... в тебя
Шрифт:
— Так вот, Птичка, — теперь в его голосе откровенная насмешка, и прозвище мое — тоже насмешка, — ты права. Это была игра. И я наигрался. Пока что.
После он разворачивается, засовывает руки в карманы и уходит.
Не оглянувшись.
Высокий, широкоплечий, жесткий.
Жестокий.
Оставив меня, уже не бабочку даже, а лишь глупую обгоревшую пылинку, сидеть на подоконнике.
И умирать в этом огромном холодном мире.
Огонь — он такой. Сначала тепло от него, а потом больно.
Но я вывезу.
Деваться-то все равно некуда.
31.
— Сава-а-а-а… Хочу тебя, не могу прямо… Теку, чувствуешь?
Вырываю ладонь из липких лап очередной девки, ни лица которой, ни, тем более, имени, в башке не откладывается, хватаюсь за мундштук кальяна, затягиваюсь, откидываясь головой на широченную спинку дивана.
И смотрю перед собой, в разноцветье огней.
Яркое.
Праздничное.
Ядовитое.
— Ну, Сава-а-а… — обиженно ластится ко мне девка, — ну ты чего? Хочешь… Хочешь, прямо здесь отсосу?
Ее жаркий шепот окончательно глушит рецепторы, тошнота только остается.
— Вон, ему пососи, — отталкиваю от себя приставалу прямиком в лапы Богдаше, молчаливо дымящему напротив и философски щурящемуся на танцпол.
В его темных глазах — тоже огни. Ядовитые, блядь.
Один яд вокруг меня.
Во мне.
Девка, чуть дернув плечиком, все же с готовностью поворачивается к Богдахе. Откуда она вообще тут нарисовалась, такая проблядь? Место, вроде, серьезное, всяких шмар не пускают…
И имя мое знает.
Хотя, меня половина города знает. Лично. А те, кто не лично, значит, заочно. Этого вполне хватает, чтоб пустить слухи. Всякие. Которые, если быть совсем уж честным, не всегда слухи, но как-то раньше меня это не парило.
Раньше.
А теперь…
А теперь поздно, Сава. Жри, не обляпайся.
Я и не обляпываюсь.
Жру.
Полной ложкой.
Наверно, скоро сдохну от обжорства. Интересно, если я сдохну, она будет вспоминать? И как?
Как мудака, поигравшего с ней?
Или как своего первого мудака? Он же, по ебанному бабскому закону, обязательно должен быть мудаком, да?
Вяло усмехаясь, наблюдаю, как Богдаха, скривившись, отправляет шлюху прочь из ВИП-а. Я и не сомневался. Он — тот еще брезгливый мудак. Хотя, после Викуси, не должен бы быть таким переборчивым…
— Домой? — встречает мой взгляд мой телохранитель, помощник, а с некоторых пор еще и приятель, похоже.
— Нахуй.
— Тогда надо охрану предупредить, чтоб к нам никого не пускали. Из девок.
— Ага…
— Но вообще, довыебываешься, Сава, — говорит Богдаха, усмехаясь.
— В смысле?
— В том, что это — девка из твоей группы была. И теперь разнесет по универу, что ты — импотент. Вся с таким трудом собранная репутация улетит к ебеням.
— Похуй…
— До девочки твоей дойдет…
— Она в курсе, что это хуйня.
— Ну… Ты же у нас, типа, не страдаешь? А тут эта дура расскажет, что ты сначала ее подругу выкинул, потом ее… Твоя девочка — не дура, наивняшка, но не дура… Все поймет.
— Это ты, блядь, каким глазом рассмотрел ее, а? — меня неожиданно кидает в дикую ревнивую
ярость, сам не замечаю, как срываюсь с места и наваливаюсь на удивленного этим выбрыком Богдаху, стискиваю его шею, — откуда ты?..— Да бля-а-а-а… — хрипит Богдан, ловко скидывая меня с себя и заваливая мордой в диван. Берет на болевой, и это мгновенно просветляет забитую всякой хуйней голову. — Уймись, придурок! — рычит Богдан, — совсем мозги уехали!
— Все! — я не дергаюсь, болевой грамотный, чуть пережмет, кость треснет, — все, блядь!
Он тут же выпускает меня, валится на свое место, тянет руку к трубке кальяна.
А я, ловя сорванное дыхание, падаю обратно на свое.
— Вот вы, Симоновы, ебнутые все же, — вздыхает Богдаха, выпуская ароматный дым вверх, — что ты, что брат твой. Да и папаша ваш далеко не ушел.
— Ты о своих работодателях говоришь, вообще-то, — ворчу я, потирая руку, — придурок.
— Да похуй, — вообще не впечатляется этот урод, — правда же.
— Правда, — вынужден признать я.
— Хотя вот ты, Сава, самый придурковатый из всех, честно тебе скажу, — походу, Богдаху пробивает на разговоры. А мне настолько лень, потому что приступ ярости сменяется полной апатией, и ни руки не шевелятся, ни ноги, что я даже не думаю его прерывать. Пусть болтает. В конце концов, он за эти дни столько раз мой пьяный бред слушал. Могу и я его послушать.
— Какого хрена ты творишь, я вообще не понял, — продолжает тот, — думаешь, будешь на ее глазах всех шмар универа тискать, она впечатлится и прибежит?
— Не прибежит, — говорю я. — И похуй.
— Дебил, — вздыхает Богдан, — было бы похуй, ты бы такого не творил. Не похуй же? И на меня кинулся, вон… И тому парнишке, который на байке ее возил пару раз, морду набил.
Отворачиваюсь.
Набил.
И мало набил.
Богдаха вмешался, оттащил…
Зато добился своего, возле Ольки теперь никакой придурок не прыгает. А то охуели в край.
— Знаешь, ты похож на детсадовца, Сава, своим поведением. Поговорить с ней не пробовал?
Молчу.
Как же, не пробовал! Еще как пробовал!
Но не получается у нас говорить!
Птичка, после того нашего дурацкого диалога, когда я не выдержал, послал ее, вообще сквозь меня будто смотрит!
И бегает. Да так, что догнать не могу!
Или с толпой все время, а мне подходить не вариант, она не будет слушать, пошлет при всех, не постесняется.
Или просто как-то так исчезает из универа, что я не могу поймать. Понятное дело, что телефон ее на прослушке, я же его дарил, но там ничего такого крамольного вообще. Работа, учеба, чаты учебные… Ее даже в общей болталке нет!
Только все по делу.
Она очень конкретная, моя Птичка. Очень деловая.
И очень злопамятная. Неприступная.
Ходит, не смотрит даже.
А я подыхаю! Чисто физически подыхаю, потому что она не смотрит! Мне надо, чтоб смотрела!
Вот и начал творить всякую херню. Типа, ты так легко от меня, от нас, отказалась? Ну и похуй! Я тоже так могу! И никаких стояний под окнами больше!
И никаких разговоров и беганий!
Я, блядь, Симонов!
Я себя не на помойке отрыл!