Играть... в тебя
Шрифт:
В конце концов, ничего такого охуенно плохого я не сделал! Да, пиздел чуть-чуть, не договаривал! Но на то есть причины! А она даже слушать про них не захотела! Значит, не нужен я ей! Значит, такая цена у любви ее!
Лика, вот, моего братишку простила! Такое ему простила, какое не каждая девчонка сможет. И вообще… Они встречаться стали, еще когда он женатым был. Да, на Викусе, что, в принципе, не считается, но кто об этом знал тогда, кроме узкого круга лиц? Для всех, да даже для меня, их женитьба выглядела настоящей!
И Сандр со стороны смотрелся глубоко женатым мужиком.
А Лика — поверила!
А Настя сколько от отца получила дерьма?
И в последний раз он ведь ее поймал-таки на свадьбе! Я потом ее видел, как из комнаты отца выходила, помятая вся и с губами распухшими. То есть, несмотря на его откровенную косячность, она все же любит его! И хочет с ним быть!
А моя даже просто выслушать не захотела!
Значит, все.
Значит, ошибся я, не моя она.
Эта мысль привычно бьет в голову, и ту сжимает острой, дичайшей болью. Аж в глазах черно.
Спасаюсь кальяном.
Постепенно отпускает, и сквозь дикие протуберанцы боли доносится голос Богдахи, читающего мне нравоучения.
Тоже мне, апостол Петр нашелся. Вот уж кому бы помолчать! За ним грехов, как за кошачьим хвостом — банок! И все гремят!
И вот не мешает же ему это нисколько мозги мне прочищать!
— Женщины любят, когда с ними разговаривают, Сава, словами через рот.
— Ой, завали! — рычу я раздраженно, — ты словами, что ли, Викусю заваливал?
— А ты Викусю с девочкой своей сравниваешь? — Богдаха даже замирает на мгновение, потом щерится язвительно, — знаешь, Сава, правильно она тебя посылает. У тебя мозг вообще в жизни не участвует.
Больше он ничего не успевает сказать, потому что тоже умею в болевой. Один раз проебался, а во второй хорошо идет все.
Богдаха валится на пол и там матерно ворочается, пытаясь подняться, но мне на него уже категорически похуй.
Снова сажусь на свое место и смотрю на танцпол.
Там море ярких фигур. Они двигаются в хаотичном порядке, и это дико похоже на виденную когда-то картину одного известного художника. Про девять кругов ада.
Только мне теперь ясно, что тот художник неправильно себе ад представлял. Он думал, что круги углубляются вниз, а я точно знаю, что они идут наверх. И на самом верху — место для тех, кто проебал свой единственный шанс в жизни.
Мое место.
Наверно, это правильно.
Как там… Найти свое место в жизни — это же важно. Даже если оно дерьмовое.
А то, что мне погано и ядовито все внутри…
Так это кто чего заслужил.
32. Кто чего заслужил
— Оленька-а-а-а!
Ч-черт…
Ускоряюсь, старательно не глядя в сторону окликающего меня Прокопа. Смысла нет, ничего полезного я там не узнаю.
Только очередные обзывательства и грязные намеки.
Какого черта этот придурок так ко мне цепляется, вообще непонятно. Первый раз-то я его отбрила, считай, в интимной атмосфере. Присутствовали только он и два его друга-дегенерата.
Мог бы и забыть…
Но есть люди, а есть “говна”, как говорит дедушка.
Говны обычно очень самолюбивы и ничего не забывают. А, самое главное, что трогать их — себе дороже. Только вонь будет, и ничего больше.
Я вот тронула когда-то по незнанию…
И
теперь воняет.— Стой, блядь!
Меня пытаются догнать, длинноногие придурки, но я быстрее, однозначно. Ускоряюсь, залетаю в универ, проношусь мимо гардероба, решив в этот раз не сдавать куртку. Все равно через одну пару бежать в другой корпус к Вязанке. Тренировка у меня сегодня. Интенсивная.
Черт, как-то многовато в моей жизни стало интенсива.
Учеба, работа, придурок Прокоп с дружками…
И еще один серьезный интенсив. Который не явный, но незримо присутствующий…
Гад такой.
Плюхаюсь на стул рядом с Витьком.
Он печально косится на меня одним глазом, вздыхает. Один глаз, потому что второй заплыл. И с позавчерашнего дня как-то лучше не стал выглядеть. Наоборот, до этого был синий, а теперь на половину физиономии расплывается, и цвета такие нарядные: желто-зеленые, с отливом в синеву и красноту.
Убить мало эту тварь Симонова, честно!
Витьку-то за что?
И, самое главное, какое ему дело?
Сам уже весь универ перетрахал, ни одной девки не пропустил, скот!
В чатике универском про его похождения такие легенды, что у меня давление поднимается и кровь к голове приливает, делая весь мир красным.
И себя бессмысленно убеждать, успокаивать, что это не мое дело уже, что плевать, кого он и куда таскает. Что демон — он демон и есть.
Тварь из преисподней, ей-богу.
Но не могу. Не могу! Больно мне! Так больно, что сил нет даже думать о нем!
Вот и не думаю.
Благо, дел вагонище.
У меня сегодня последний день сессии, надо все закончить, потом к Вязанке, у нее — отчетный какой-то пробег, за который мне поставят автомат на следующей сессии по трем предметам. И потом она поднимет вопрос о переводе меня с коммерции на бюджет.
А завтра я уезжаю к деду.
Наконец-то.
Жду этого невозможно как!
И очень сильно надеюсь, что там, в моем любимом месте силы, я смогу вылечиться. Потому что сейчас я определенно больна.
Наконец-то мне удалось правильно классифицировать свое состояние. Не любовь это, а заболевание. Любовь такой не бывает.
А раз заболевание, то и излечиться от него можно.
Я больше чем уверена, что дома я выздоровею. И к следующей сессии, которая будет весной, уже приеду, полная сил, энергии и, главное, перестану вздрагивать при виде высоченной широкоплечей фигуры одного жуткого гада, которого не повезло встретить на своем пути.
Не буду болеть при каждом грязном слухе про главного отморозка универа, Саву Симонова, не будет сердце кровить при виде него, обнимающего сразу двух девочек. Целующего их по очереди. Смачно. Долго. Под свист и улюлюканье его дружков. Плевать мне будет на это.
За это время я столько узнала про Саву Симонова, что теперь только удивляться приходится, как я раньше-то всего этого не замечала? Настолько слепой была? Настолько тупой? Наивной? Наверно, все вместе.
По ночам, постоянно крутя в голове дни и минуты нашей счастливой, как мне, дурочке, казалось, жизни, я бесконечно поражалась, насколько меня легко обводили вокруг пальца. Как нагло, прямо в глаза, врали. Как заставляли делать то, что хотелось ему. Для чего? Чтоб поглумиться? Посмеяться? Только эту причину я могу обозначить.