Играть... в тебя

— Офигенная… — Сава становится еще ближе, шепот, жаркий такой, волнует даже больше, наверно, чем то, что он со мной совсем недавно делал. — Я тебя хочу сейчас, пиздец, как… Не могу…

— Эй, щегол, а ну отошел от Ольки! — дедушка бдит, несмотря на то, что его занимают беседой родственники Савы, — вы еще не жених и невеста.

— Ошибаетесь, Петр Игнатьевич, — громко и вежливо отвечает Сава, — жених и невеста.

— Я еще своего согласия не давал!

— А я не спрашиваю вашего согласия, мне хватит и Олиного.

— А она, думаешь, без моего благословения, пойдет?

— Никифор, сейчас не Средние века… — вмешивается отец Савы.

— А это мне решать, какие века в моем доме.

Так! Мне это все надоедает.

Я разворачиваюсь от плиты, делаю шаг в сторону, чтоб дедушка лучше меня увидел.

— Дедушка, мы с Савой вместе. Все. Вопрос закрыт.

Наступает молчание. Мертвенное.

Дедушка наливает кровью, глаза даже краснеют, клянусь!

Но я его знаю, потому отступать не собираюсь. Смотрю жестко, разве что руки в бока не упираю.

Наши гляделки никто не решается нарушить.

Лишь Сава позади меня встает молчаливой поддержкой. И его родные смотрят внимательно, с интересом. Причем, в этот момент становятся настолько похожи друг на друга, что просто удивление берет. Как клоны, ей-богу!

— Дедушка, ты же меня знаешь… — примирительно говорю я. Первая. Давая ему возможность поступить правильно.

— Вот ты… — выдыхает дедушка, отводя взгляд и с горя намахивая рюмашку, — непрошибаемая. Бабка твоя такая же была. Тихая-тихая, одуванчик прямо… А как чего в голову войдет — не перешибешь.

— Дедушка… — я делаю шаг к нему и, повинуясь внезапному порыву, обнимаю, прижимаюсь к пахнущей сигаретами и лесом щеке, — ну пойми меня, дедушка…

— Да я разве не понимаю? — вздыхает он, обнимая меня, — понимаю… Но молоденькая ты. И он тоже… Щегол. А кровь-то у него горячая, да пузыристая.

— Может, мне такого и надо…

— Может… Ладно, хватит там возиться, в самом деле, садись, давай. Синицу кормить, что в нужник стрелять: вонь и растрата патронов.

— Но там же еще охрана…

— Они потерпят, — говорит спокойно отец Савы, — садись, Ольга, в самом деле.

Я сажусь, но все равно периодически порываюсь встать, что-то добавить на стол, что-то унести. Сава помогает.

И у нас прямо как-то все налаживается.

И беседа застольная, и атмосфера общая.

И я уже начинаю верить в то, что остаток дня пройдет гладко, когда Сава выдает:

— Мы с Ольгой сегодня обратно поедем.

И вот тут-то все и ломается.

Лица родных Савы, более четко отслеживающих момент, становятся сложными, у дедушки взгляд леденеет.

А мне снова хочется чем-нибудь стукнуть Саву.

Ну вот зачем?

Теперь даже Жучок с Крошкой не разрулят!

50. Сава. Вира за невесту

— Вон там, видишь? — гадский дед хмуро щурится на меня, поджимает губы, словно не веря, что я вообще что-то способен увидеть, — у забора. Яма компостная. Ее надо закопать.

Киваю.

Закопать, так закопать.

Дед недоволен, явно наводящих вопросов ждет. Но я ему такое удовольствие не доставлю.

— А перед этим пролить.

Пролить, так пролить.

— Инструмент найдешь в сараюшке.

Молчу.

Знаем мы, о какой сараюшке речь. Отлично помним ее местонахождение.

— Ведро с говном возле ямы.

С чем???

Ладно, это потом. Надеюсь, дед просто так матерится.

— Потом дров наколешь. Для бани.

Баня есть. Офигенно. Надеюсь, Птичка моя пойдет сегодня париться?

— И не мечтай, щегол. Внучки моей тебе до самой свадьбы не видать.

Это мы еще посмотрим…

Наверно, взгляд мой выдает ближайшие планы на Ольку, потому что дед хмурится еще сильнее, неопределенно ведет ладонью, словно хочет оружие достать, нож, например, совершенно диких размеров, который я у него приметил на поясе еще с утра.

И решить таким образом неприятную задачу в моем лице.

На полпути ладонь возвращается обратно в карман, дед, поперекатывавшись с пятки на носок и посверлив меня злобным людоедским взглядом, все же уходит.

А я выдыхаю.

Очень хочется закурить, но, пока дед на стреме, опасаюсь.

Вибрирует телефон.

Отхожу в сторону, поглядывая на удаляющуюся спину вредного деда. И вот в кого Птичка у меня такая нежная? Явно не в него. Наверно, по материнской линии пошла, да.

Телефон в кармане джинсов все еще дребезжит вибрацией, и я, наконец, осознаю, что это до меня дозвониться пытаются.

Достаю трубку.

Богдаха. Предатель тоже.

Как они шустро свалили отсюда, всей веселою толпой, оставив меня на растерзание деду-деспоту!

Понятно, что я бы и сам никуда не ушел, но хоть пару слов вякнуть в мою защиту могли? Рассказать, какой я невьебенный, например? Спортсмен, красавец, отличник…

Наврать чего-нибудь!

А они…

Нет, я тоже хорош, конечно… Надо было рот зашивать себе. И не отсвечивать, пока старшие не договорятся, не порешают свои моменты.

Но как я это мог сделать? На меня же Птичка моя смотрела! А я… Блядь, я, как щенок реально, сидел и хвост поджимал, ждал, пока взрослые не обговорят мою судьбу! Нашу с ней судьбу!

Да какой я после этого муж? Никакой!

Так и буду до конца за спину папаши прятаться? И надеяться, что за меня или он, или Сандр, а теперь еще и Богдаха, который тоже старше, мать его, все сделают?

Ну уж нет!

Птичка — моя!

Я ей предложение сделал!

Я и решать буду все!

Когда ехать, когда оставаться. И все остальное — тоже!

Так что тут двояко.

С одной стороны, проблему, конечно, своим выступлением усугубил. Дед Ольки, говнястый старикан, чуть было опять за ствол свой не схватился.

Папаша с Сандром не дернулись, но с лица спали. Богдаха ржал, как обычно, но не особо душевно. Значит, притворялся по привычке своей. Артист, мать его.

В итоге, взрослые намахнули еще по одной, обсудили наглую молодежь, нихуя в жизни не понимающую…