Играть... в тебя
Шрифт:
Но я не могу выйти, это будет очень-очень палевно.
Дедушка не просто так меня на чердак услал, явно разговаривать будем. Домик небольшой у нас, три комнаты внизу, две — на чердаке, одна из них — моя. И окна как раз на двор выходят.
Но Сава, конечно, не знает, где моя комната, потому смотрит по окнам первого этажа. И, устав искать, снова принимается за работу.
Зрители его, Крошка и Жучок, уселись рядком и внимательно наблюдают.
Хорошо, что Кеша до сих пор заперт в подвале, он бы тоже пришел, наверно.
Дедушка чем-то грозно гремел только что внизу, и я, решив, что получится урвать хоть чуть-чуть спокойствия, посмотрела в окно…
И замерла…
Теперь,
И та-а-ак выглядит… Ой, мамочки…
Его на обложку женского журнала надо! Или заводить страницу в соцсети, сходу популярным стал бы! Хотя… У него, сто процентов, есть! Я просто не в курсе. Не искала специально, когда мы расстались, не мучила себя. Да и непривычно мне такое: сталкерить за парнем, с которым разошлась.
У меня и парня-то не было никогда… До Савы.
Но в кино видела, в книгах читала. Удивлялась подобному мазохизму.
А сейчас смотрю на Саву и понимаю… Есть что-то в этом. Определенно, есть.
Сава заносит колун над головой, мышцы напрягаются… О-о-о…
Сжимаю бедра. Стыдно так! И щеки горят!
Он ведь совсем недавно со мной такое делал в сараюшке! Я так кончила, что до сих пор все мокрое! И вот опять… Какое-то заболевание это, определенно.
Хочется очень выйти сейчас и провести по мокрому от пота торсу пальцами… А потом — языком. А потом…
— Нихрена твой щегол дрова колоть не умеет.
Блин! Дедушка!
Опять не услышала, как подошел.
Понятное дело, что, когда надо, егерь Никифоров может двигаться неслышно, но тут-то дом родной! И я — не добыча!
Вздрагиваю, но сдерживаюсь.
Хмурюсь только, не отводя взгляда от Савы.
Все равно дед поймал, чего притворяться-то?
— Колун сейчас из пальцев вылетит и по ноге ему еб… Ударит, в смысле.
— Не ударит. Крепко держит.
— Слишком. Глянь, запястья напрягает. Уже мокрый весь, а только начал.
— Вот вышел бы и показал класс, — грублю я.
Ну не нравится мне, как дедушка про Саву говорит! Это мой жених! Нечего тут…
— Ишь ты, заступница…
— Жених мой. Люблю его.
Отвечаю спокойно, легко слова произношу. Без запинки даже внутри себя. И такой восторг берет: правда жених! Правда люблю!
Офигеть!
— Взрослая стала… — вздыхает дедушка, — на бабку похожа так… Пойдем, Олька, поговорим… Твоему дровосеку сегодня до самого вечера работы хватит. Ему еще яму компостную закапывать…
— Зачем? — удивляюсь я, с огромным сожалением отрывая взгляд от Савы, снова остановившегося и теперь красиво напрягающего мышцы на плоском, рельефном животе.
— Просто так. Чтоб потом поорать на него и заставить раскопать.
Хмурюсь, потому что мне совсем не нравится нарочитое издевательство над Савой, но решаю пока деду не противоречить.
В конце концов, ничего с Савой не случится, если он яму закопает, а потом раскопает…
— Прольет ее еще… — договаривает дед, — я все сам собирался, да никак… А тут такой случай, такая удача… Жаль, что второй жених не остался, я бы и его озадачил.
— Богдан не жених, ну, деда! Не притворяйся старым маразматиком! — не выдерживаю я.
— Иногда это очень удобно, Олька. Чем ты безобидней, тем потом неожиданней сюрприз для твоих врагов.
— Новая мудрость, — констатирую я, — из прежней жизни Никифора?
— Вот копия Аня моя! — дед кивает мне на диванчик в соседней комнате, сам садится напротив, смотрит испытующе. —
Значит, все верно поняла и услышала.— Услышала, да. А вот насчет понять… Откуда отца Савы знаешь?
Дед вздыхает, щурится, оглядываясь, а затем тянет к себе из этажерки рядом с диваном большой фотоальбом. Я его видела, конечно, но не сказать, чтоб пристально изучала. Фотографий родных в нем нет практически, только в самом конце, маленький папа на руках у деда.
А до этого — люди в форме, армейские фото и прочее, групповые фото, не особенно мне интересные, потому что люди на них незнакомые.
Дед перекидывает толстые страницы с приклеенными к ним фотографиями, а в некоторых местах — просто сваленными стопками, находит одну, нечеткую, черно-белую.
— Вот. Узнаешь?
Всматриваюсь в бравого морячка в бескозырке с невероятно красивой улыбкой и ошалело прищуренными глазами. Надо же, какой… Женщины, наверно, штабелями укладывались… Узнавать?..
— Погоди… — поднимаю взгляд на деда, — это ты, что ли?
— Я, — кивает он, усмехаясь грустно, — в армии. Не похож?
— Эм-м-м… — сейчас, приглядевшись, я, конечно, нахожу общие черты, но, вот честно, не подумала бы!
— Таким я был, когда с папашей Симоновым познакомился. Не с этим… Это — его сын. Единственный. А папаша… Симка жесткий был парень. Сим-Сим помягче будет, да…
Вот сложно мне в это поверить!
Ледяной Сим-Сим — и помягче?
— Я тогда только вернулся с армии. И искал место в жизни. И нашел. Мы с Симкой нашли, да.
Дедушка осекается, смотрит на меня:
— Не суди строго. Время было… Тяжелое время, да. Все про девяностые заливают, как тяжко было… И забывают, что раньше-то тоже не сахарок все жрали. Мы хотели хорошо жить. И наделали ошибок. Я не такой жесткий, как Симка, у него в башке — счетная палата, да еще и помноженная на полную отмороженность. Видел перспективу. И не видел препятствий. А я… Я просто хорошо умел решать проблемы.
Он молчит, вытаскивает другой снимок, там сидят несколько человек за столом, полным еды и закуски.
— Вот. За этот архив в свое время менты много отдали бы. Это — Симка, отец Сим-Сима. Это — Урал, корешок наш общий. Тот еще падла. Этого уже нет… И этого… Давно. Этого, вроде как, нет, был во всесоюзном… Насколько знаю, в Германии сейчас живет, честным хером. Осколки империи, мать ее. Я был уверен, что не доживу до старости. Мы весело жили, куражливо. И коротко. И, в самом деле, не дожил бы. Но… Аню встретил. Увидел… И все. Она меня вытащила. Ради нее все. Если бы не она, не знаю, как бы я смерть твоего отца пережил… Я давно уже забыл, кто я такой был, Оленька. Я не хочу вспоминать. Все, что могу сказать: зло делал, но за все заплатил. И слабых не трогал, женщин, детей, стариков. А то, что грызлись мы… Так волки же. Как не грызть? Или ты, или тебя. После встречи с Аней, я все кинул. Для всех умер. Не было больше Никифора, все. Конечно, не обошлось без денег. Все, что было у меня, отдал, чтоб новую жизнь получить. И не пожалел ни разу. Счастлив был я, Олька, так, как никто в этом мире. И возврата, даже памяти этой — не хочу. И для тебя не хочу. Потому и против. Не против щегла этого, у него есть характер, и видно, что чувствует к тебе что-то. Может, даже любит. Кто их, щеглов современных, знает? Но его семья… Сим-Сим в деле до сих пор. Он — достойный наследник Симки. Понимаешь? А Симка… Редким отморозком… Впрочем, повторяюсь. Кровь дурная. Ничего хорошего не будет от них, Олька. Это словно тебя в камеру к зверям диким кинуть. Волчонок еще зубы молочные не сменил, потому и прикусывает, а не грызет. Но порода в нем есть. Значит, все будет. Я не хочу этого для тебя, Оля.