Истина

Внезапно его голосъ дрогнулъ; онъ ударилъ себя въ грудь, какъ бы подъ вліяніемъ внезапнаго приступа отчаянія.

— Я — гршникъ, великій гршникъ! Слушайте меня, слушайте, — я все вамъ скажу.

И онъ открылъ свою преступную душу, обнажилъ ее передъ лицомъ народа, разсказавъ о томъ, какъ онъ предавался обжорству, пьянству и самымъ противоестественнымъ грхамъ. Еще будучи ребенкомъ — имя его было Жоржъ Плюме — и обладая хорошими способностями, онъ не любилъ работать, а шлялся по окрестностямъ, приставая къ крестьянскимъ двушкамъ. Его отецъ, Жанъ Плюме, бывшій браконьеръ, получилъ мсто лсного сторожа у графини Кедевиль. Мать его была бродяга, которую отецъ взялъ къ себ въ домъ; родивъ мальчика, она безслдно исчезла. Отца его принесли однажды домой мертвымъ, на носилкахъ; его подстрлилъ браконьеръ, его бывшій товарищъ по воровству. Мальчикъ росъ вмст съ внукомъ графини, Гастономъ, такимъ же лтянемъ и шалуномъ, который предпочиталъ наук погоню за двушками, ловлю раковъ въ рк и охотно лазилъ на деревья, чтобы разрушать птичьи гнзда. Въ то время онъ познакомился съ отцомъ Филибеномъ, воспитателемъ Гастона, и отцомъ Крабо, бывшимъ тогда полноправнымъ хозяиномъ помстья Вальмари, во всемъ блеск своего величія. Горгій въ короткихъ словахъ описалъ смерть Гастона, единственнаго наслдника, тайну, которую онъ до сей поры хранилъ въ глубин души; мальчика толкнули въ рку, а затмъ сказали, что онъ погибъ нечаянно; послдствіемъ этого факта была законная передача всего помстья отцу Крабо.

Горгій снова ударилъ себя кулаками въ грудь и совершенно разбитымъ отъ волненія голосомъ продолжалъ:

— Я — гршникъ, великій гршникъ! Но мои начальники совершали худшія преступленія и подавали мн дурной примръ. Да проститъ Господь мои и ихъ прегршенія!

Въ толп пронесся ропотъ негодованія. Поднялись сжатые кулаки, голоса кричали о возмездіи, а Горгій продолжалъ свою исповдь, раскрывая одинъ за другимъ т факты, которые подозрвалъ Маркъ. Горгій поступилъ въ монахи; онъ отдалъ свою гршную плоть на служеніе клерикаламъ. Рыданіе вырвалось изъ его груди, когда онъ наконецъ дошелъ до разсказа о своемъ злодяніи.

— Да, ребенокъ сидлъ одинъ въ своей комнатк! Это былъ ангелъ. Я только что проводилъ ученика домой и, возвращаясь по пустынной площади, подошелъ къ окну и заглянулъ въ освщенную комнату. У меня не было никакого грховнаго побужденія, — я хотлъ только побранить ребенка, что онъ не закрылъ окна. Вы знаете, что я говорилъ съ нимъ, просилъ его показать мн картины, хорошенькія, красивыя картинки, еще пропитанныя ладаномъ… Затмъ, затмъ дьяволъ смутилъ меня и заставилъ прыгнуть въ окно, чтобы ближе разсмотрть картинки; сердце мое уже забило тревогу, кровь бросилась въ голову и пламя ада бушевало въ моей груди. Минута была ужасная!

Весь народъ слушалъ, затаивъ дыханіе, охваченный ужасомъ передъ тою преступною тайною, которая открывалась во всей своей ужасающей низости. Вс невольно содрогались передъ картиной преступленія, съ которой срывалась послдняя завса. Маркъ стоялъ съ поблднвшимъ лицомъ: наконецъ вся правда выступала наружу посл столькихъ годовъ ужасной лжи, вся сцена преступленія являлась именно такою, какою онъ себ ее представлялъ; не спуская глазъ, смотрлъ онъ на гнуснаго преступника; Горгій, охваченный безумнымъ порывомъ, продолжалъ говорить все, безъ утайки.

— Да, ребенокъ сидлъ прелестный, со своею блокурою головкой, вьющимися волосами. Онъ казался однимъ изъ тхъ ангельчиковъ, которые были изображены на картинкахъ; сквозь сорочку сквозило его крошечное тльце, искривленное горбомъ. Убить его! Разв мн это приходило на умъ! Онъ былъ такой хорошенькій, я такъ его любилъ, что не тронулъ бы волоса на его голов! Но змй искушенія уже вкрался въ мою душу, — я ласкалъ ребенка нжными словами, еле прикасаясь къ его тлу… Я слъ у стола, разсматривая картинки, и посадилъ ребенка къ себ на колни. Сперва онъ былъ вполн доврчивъ и прижался ко мн, но затмъ, когда мною овладлъ дьяволъ, онъ сталъ кричать, такъ ужасно кричать! Эти крики, — я ихъ слышу до сихъ поръ!

Съ Горгіемъ длался настоящій припадокъ: лицо перекосилось, на губахъ выступила пна. Все тло вздрагивало и корчилось. Въ послднемъ порыв отчаянной ршимости онъ воскликнулъ:

— Нтъ, дло было не такъ, — это я нарочно прикрашиваю свое мерзкое злодяніе. Надо сказать все, все!

И онъ раскрылъ свое ужасное преступленіе съ такими отвратительными подробностями, отъ которыхъ волосы становились дыбомъ. Онъ разсказывалъ, какъ свалилъ ребенка на полъ, какъ истязалъ его, не скрывая ни единаго изъ своихъ противоестественныхъ побужденій. Онъ повдалъ о томъ ужас, который охватилъ его, когда жертва его начала кричать; онъ долженъ былъ скрыть свое преступленіе; въ ушахъ у него шумло, и ему казалось, что онъ слышитъ топотъ жандармовъ, которые приближались, чтобы его схватить. Охваченный ужасомъ, онъ искалъ какой-нибудь предметъ, чтобы заткнуть ротъ своей жертвы, и, сунувъ руку въ карманъ, вытащилъ оттуда бумагу, которую и запихнулъ въ ротъ кричащаго ребенка, единственно съ цлью прекратить стоны, сводившіе его съ ума. Затмъ онъ совершилъ убійство, сдавивъ тоненькую шею ребенка своими сухими и костлявыми пальцами; они впились въ тло, точно петля, и оставили на немъ черныя кровавыя пятна.

— Да, я — гршникъ, я — животное, запачканное кровью этого младенца… Я бросился бжать, какъ сумасшедшій, оставивъ окно открытымъ настежь; это открытое окно доказываетъ, что мое преступленіе было не преднамренно, и что дьяволъ овладлъ мною внезапно. Теперь я все сказалъ; я покаялся передъ Богомъ и людьми!

На этотъ разъ слова Горгія до того взволновали толпу, что она разразилась громкими криками негодованія. Эти крики все усиливались, раздаваясь по всей площади, точно шумъ громадной волны, которая угрожала обрушиться на жалкаго гршника, все еще стоявшаго около ршетки. Эти крики оскорбляли его, какъ удары: «Смерть убійц! Смерть гнусному злодю! Смерть за смерть! Пусть погибнетъ истребитель дтей!» Маркъ понялъ ту опасность, которая грозила этому человку: толпа требовала немедленнаго наказанія! Онъ испугался, что этотъ праздникъ мира и всеобщей солидарности обагрится кровью возмездія, и несчастный преступникъ будетъ растерзанъ у него на глазахъ. Онъ бросился впередъ, чтобы стащить Горгія съ ршетки; но тотъ не поддавался, не замчая опасности, увлеченный своею рчью, которую еще не кончилъ. Наконецъ, при помощи нсколькихъ здоровыхъ рукъ, ему удалось утащить его въ садъ и запереть за нимъ ворота. Еще минута промедленія — и все было бы кончено, потому что народная волна прибывала, охваченная негодованіемъ, и крпкія желзныя ворота скрипли подъ натискомъ толпы. Горгій, однако, не унимался; когда его внесли въ садъ, онъ вырвался изъ рукъ своихъ спасителей и опять подбжалъ къ ршетк, но уже со стороны сада, и снова началъ кричать въ лицо народа, который вплотную подошелъ къ ршетк. Онъ продолжалъ издваться надъ своими сообщниками, призывая на нихъ гнвъ Божій; онъ повторялъ, что они одни виноваты въ его преступленіи. «А вы, жалкіе зври! — кричалъ онъ толп,- разв вы понимаете мои страданія! Вы вс угодите въ адъ, потому что оскорбляете меня, слугу церкви, пострадавшаго за чужіе грхи, но искупившаго свою вину». Народъ заглушалъ его слова дикимъ ревомъ; каменья начали летать по направленію сада, и ршетка, вроятно, не сдержала бы натиска возмущенной толпы, жаждавшей расправы съ этимъ злодемъ, еслибы Маркъ и его друзья не оттащили его опять отъ ршетки и не увели во дворъ, позади дома; оттуда, черезъ маленькую калитку, его вытолкали въ узенькій переулокъ, который вывелъ несчастнаго за городъ.

Растревоженная толпа, однако, не сразу успокоилась и продолжала грозно шумть, поминая имя преступника; слишкомъ неожиданны были т ужасныя признанія, которыя сорвались съ устъ этого жалкаго бродяги. Но вскор свирпые крики о мщеніи смнились другими, радостными, восторженными криками привта. Сперва они доносились лишь издалека, потомъ все ближе и ближе, наростая и вспыхивая внезапными переливами. Толпа, стоявшая на площади, прислушивалась къ этимъ крикамъ и вскор присоединилась къ нимъ, замтивъ вдали широкой аллеи приближающійся экипажъ въ облак золотистой пыли. Симонъ, встрченный на станціи мэромъ и делегаціею отъ муниципальнаго совта, халъ въ просторномъ ландо вмст съ братомъ, а напротивъ нихъ сидли Дельбо и мэръ Леонъ Савенъ. Экипажъ лишь тихонько могъ пробираться сквозь сплошную массу народа, и отовсюду раздавались самыя горячія, восторженныя оваціи. На площади народъ, только что выслушавшій признанія брата Горгія, еще съ большимъ энтузіазмомъ привтствовалъ невиннаго страдальца, столько лтъ искупавшаго чужую вину. Женщины плакали и поднимали на рукахъ дтей, чтобы показать имъ героя-мученика. Народъ бросился отпрягать лошадей, и коляску довезли съ тріумфомъ до воротъ сотни рабочихъ рукъ. Изъ оконъ, съ балконовъ, отовсюду летли яркіе цвты и засыпали экипажъ; разввались флаги, платки; красивая молодая двушка ступила на подножку коляски и стояла тамъ, какъ статуя юности, сіяющая красотою. Слова любви, слова привта носились въ воздух, долетали со всхъ сторонъ, осыпая лаской героя народнаго торжества. Никогда еще толпой не овладвало такое радостное волненіе; вс присутствующіе, какъ мстные жители, такъ и пришедшіе издалека, всмъ существомъ ощущали великій восторгъ, выражая свое полное раскаяніе за ту ошибку, которая чуть не сгубила жизнь невиннаго человка. Слава этому страдальцу! Слава мученику, который пострадалъ за поруганную справедливость! Его торжество есть торжество истины, которая наконецъ возсіяла въ полномъ блеск, побдивъ невжество и мракъ суеврій. Слава учителю, пораженному при исполненіи своего долга, павшему жертвою своихъ усилій въ стремленіи къ свту; онъ заплатилъ тяжелыми страданіями за каждую крупицу знанія, которую преподавалъ малымъ симъ.

Маркъ, изнемогая отъ волненія, слдилъ за приближающимся экипажемъ; ему вспомнился ужасный день ареста Симона, когда толпа провожала его оскорбительными криками; зато теперь она вся слилась въ одинъ братскій порывъ восторга. Тогда Симонъ, въ отвтъ на вс оскорбленія, кричалъ одно: «Я невиненъ! Я невиненъ!» И вотъ, наконецъ, посл столькихъ лтъ эта невинность возсіяла яркимъ свтомъ, и обновленное человчество, дти, внуки и правнуки его бывшихъ обвинителей искупали искреннею любовью и горячими рукоплесканіями слпую злобу своихъ ддовъ и отцовъ.

Наконецъ коляска остановилась у воротъ, и вс смотрли со слезами на глазахъ, какъ Симонъ вышелъ изъ экипажа, поддерживаемый братомъ Давидомъ, который выглядлъ еще довольно бодрымъ. Симонъ былъ уже почти тнью самого себя; лицо его, истомленное страданіемъ, носило печать духовной красоты и было окружено ореоломъ блоснжныхъ волосъ. Онъ улыбкой поблагодарилъ Давида за его помощь, и оба брата, среди возобновившихся восторженныхъ привтствій, стояли рядомъ, соединенные общимъ геройскимъ страданіемъ. Затмъ изъ экипажа вышли Савенъ и Дельбо; Дельбо горячо привтствовали, какъ бывшаго мужественнаго защитника, который не побоялся бороться за истину, въ то время, когда ему за это чуть не угрожали смертью. Съ тхъ поръ онъ много работалъ на пользу будущаго разумнаго человчества. Маркъ вышелъ навстрчу Симону и Давиду, за которыми слдовалъ Дельбо, и вс четверо съ минуту остановились на порог дома. Тогда восторгъ толпы достигъ высшихъ предловъ; радостные возгласы огласили всю площадь и разносились далеко по окрестностямъ. Народъ привтствовалъ трехъ героевъ-борцовъ и несчастнаго страдальца, котораго они освободили наконецъ отъ страшныхъ мученій и вернули въ родной городъ. Такое зрлище было поистин величественное. Увидвъ Марка, Симонъ бросился ему на шею, и они оба невольно разрыдались.

— Благодарю тебя, врный товарищъ, — шепталъ Симонъ. — Ты — мой второй братъ: ты спасъ мою честь и честь моихъ дтей.

— Дорогой другъ, — отвчалъ Маркъ, обнимая его, — я только помогалъ Давиду. Побдила одна лишь истина. Взгляни на этихъ дтей: они выросли въ разумныхъ понятіяхъ о справедливости.

Вся семья собралась здсь, въ саду; вс четыре поколнія ожидали возвращенія торжествующаго главы, посл столькихъ лтъ страданій. Его жена, Рахиль, и жена лучшаго друга и защитника, Женевьева, стояли рядомъ. За ними Жозефъ и Луиза, Сара и Себастіанъ съ дтьми: Франсуа и Терезой, у которыхъ была дочка Роза. Тутъ же находились и Климентъ съ Шарлоттой и дочкой Люсіенной. Вс плакали отъ умиленія и обмнивались горячими поцлуями. Внезапно раздалось чудное нжное пніе. Это пли ученики и ученицы школъ Жозефа и Луизы, привтствуя бывшаго наставника школы въ Мальбуа. Слова псни были необыкновенно трогательны; въ нихъ звучала и нжность, и любовь, и надежда на лучшее будущее, когда исчезнутъ вс язвы общественной несправедливости. Пусл окончанія пнія изъ группы учениковъ выступилъ мальчикъ и поднесъ Симону букетъ отъ школьниковъ.