Истина

Маркъ и Женовьева съ утра пріхали изъ Жонвиля, въ сопровожденіи сына Климента, Шардотты и ихъ дочери Люсіенны. Они должны были ожидать прізда Симона въ саду, окруживъ дружескимъ кружкомъ госпожу Симонъ, ея дтей Жозефа и Сару, внучатъ Франсуа и Терезу и правнучку, маленькую Розу. Луиза находилась, конечно, около своего мужа Жозефа, а Себастіанъ — около своей жены Сары. Тутъ находились четыре поколнія, выросшія отъ дтей невинно осужденнаго и его лучшаго защитника. Здсь же были отведены мста оставшимся въ живыхъ, славнымъ борцамъ за возстановленіе справедливости, Сальвану, мадемуазель Мазелинъ, Миньо, а также работникамъ, желавшимъ принести покаяніе за прежнія заблужденія и недостатокъ мужества, семьямъ Бонгаровъ, Долуаровъ и Савеновъ. Ходили слухи, что Дельбо, герой и адвокатъ обоихъ процессовъ, состоявшій уже четыре года министромъ внутреннихъ длъ, выхалъ навстрчу Симона и Давида и хотлъ проводить ихъ въ Мальбуа. Одинъ лишь мэръ, съ делегаціей отъ муниципальнаго совта, долженъ былъ встртить обоихъ братьевъ на станціи и привести ихъ къ дому, украшенному гирляндами и флагами. Маркъ подчинился этой программ и ждалъ около дома вмст съ семьей, хотя и чувствовалъ страстное желаніе скорй обнять своего дорогого друга, виновника торжества.

Пробило два часа; оставалось ждать еще часъ. Толпа все возрастала. Маркъ вышелъ изъ сада и подходилъ къ разнымъ группамъ народа, желая слушать ихъ рчи, весело раздававшіяся подъ лучами солнца. Разговоръ шелъ исключительно о прошломъ таинственномъ происшествіи, объ осужденіи невиннаго, что было совсмъ непонятно молодому поколнію; оно громко высказывало свое негодованіе, между тмъ какъ старики, свидтели этого дла, старались оправдать себя туманными разсужденіями, признаваясь, что плохо понимали дло и были сбиты съ толку. Теперь, когда истина восторжествовала въ полномъ блеск, дти и внуки не могли понять, какимъ образомъ и ихъ отцы, и дды могли не разобраться въ такомъ простомъ дл и допустили столь чудовищную несправедливость, подъ прикрытіемъ ослпленнаго эгоизма. Конечно, многіе изъ старцевъ и теперь дивились, какъ это они могли увлечься такою очевидною ложью, и такой отвтъ служилъ лучшимъ доказательствомъ, какъ велика была въ то время сила лжи надъ невжествомъ массъ.

Въ одной групп почтенный старецъ каялся въ своемъ заблужденіи; другой признавался, какъ преслдовалъ свистками арестованнаго Симона и теперь стоитъ и ждетъ его возвращенія, желая загладить привтливыми криками былую несправедливость; его внукъ, еще совсмъ молодой человкъ, бросился ему на шею и цловалъ его въ порыв восторга, растроганный до слезъ. Маркъ былъ сильно взволнованъ этой сценой и двинулся дальше, прислушиваясь къ голосу народа. Вдругъ онъ остановился. Ему бросилась въ глаза фигура Полидора; пьяный, одтый въ лохмотья, онъ имлъ ужасный видъ; рядомъ съ нимъ стоялъ братъ Горгій, одтый въ черный, грязный сюртукъ, безъ признаковъ блья. Онъ не былъ пьянъ и, выпрямившись во весь свой ростъ, обводилъ толпу суровымъ взглядомъ; глаза его горли трагическимъ блескомъ. Маркъ слышалъ, какъ Полидоръ, съ упрямствомъ пьянаго идіота, дразнилъ Горгія намеками на то преступленіе, о которомъ говорила вся толпа. Онъ повторялъ, заикаясь:

— Что, старина, помнишь, какъ было дло съ прописью? А? Что? Пропись? Вдь я ее стащилъ, и она была у меня въ карман, и я былъ такъ глупъ, что отдалъ ее теб, когда ты меня провожалъ!.. Ахъ, эта проклятая пропись!

Эти слова объяснили Марку все; они мелькнули, точно молнія среди мрака. Теперь онъ зналъ всю истину. Эта пропись, отобранная у Полидора, находилась въ карман брата Горгія въ тотъ вечеръ, когда было совершено преступленіе, и вмст съ нумеромъ «Маленькаго Бомонца», смятая, была засунута въ ротъ несчастной жертвы.

— Но… мы были съ тобой пріятели, старина, и потому молчали о нашихъ длишкахъ! Мы любили другъ друга! А? Помнишь? А все-жъ-таки, еслибы я сказалъ? Помнишь старую тетку Пелажи?

Полидоръ все повторялъ свои гнусные намеки, не обращая вниманія на окружающую толпу; а Горгій только слегка оборачивался въ его сторону, бросая ему презрительные взгляды, въ которыхъ, однако, чувствовалась былая нжность.

Увидвъ Марка, Горгій понялъ, что тотъ не могъ не слышать словъ Полидора, и закричалъ на своего друга, приказывая ему замолчать.

— Смирно, жалкій пьяница! Молчи, развратникъ! Отъ тебя разитъ мерзостью порока, и ты имъ заражаешь и меня! Молчи, падалъ, я хочу говорить; я одинъ, я хочу покаяться въ своемъ злодяніи, чтобы Господъ сжалился надо мною и простилъ меня!

Обращаясь къ Марку, который слушалъ молча, потрясенный до глубины души, Горгій сказалъ:

— Вы слышали, — не правда ли? Пусть же слышатъ вс! Въ моей душ давно горитъ желаніе покаяться передъ людьми, какъ я покаялся передъ Богомъ, чтобы достичь высшаго блаженства. Вся эта толпа возмущаетъ меня: она ничего не понимаетъ, — она повторяетъ съ проклятіемъ мое имя, точно я одинъ виноватъ; пусть же она узнаетъ, что есть другіе преступники, кром меня.

Несмотря на свои семьдесятъ лтъ, Горгій легкимъ движеніемъ прыгнулъ на каменный фундаментъ ршетки, окружавшей садъ того дома, на порог котораго невинный Симонъ долженъ былъ праздновать свое торжество. Ухватившись рукою за эту ршетку, Горгій обернулся лицомъ къ толп. Онъ, дйствительно, въ продолженіе цлаго часа слышалъ изъ устъ народа свое имя. повторяемое съ проклятіемъ, какъ нчто гнусное и преступное. Имъ постепенно овладвало лихорадочное мужество злодя, готоваго покаяться въ своемъ злодяніи и вмст съ тмъ бросить въ лицо этой толпы горделивый вызовъ, что онъ, Горгій, осмлился совершить такое неслыханное преступленіе. Ему было невыносимо слушать, что вс обвиняютъ только его, его одного, что вся тяжесть грха обрушивается исключительно на его плечи, и что вс, повидимому, забыли сообщниковъ этого преступленія. Наканун, побуждаемый голодомъ, онъ стучался въ дверь отца Крабо, скрывавшійся въ чудномъ помсть Дезирад; но его вытолкали въ шею, бросивъ ему двадцать франковъ со словами, что это послдняя подачка, и чтобы онъ больше сюда не совался. Почему же отецъ Крабо не каялся въ своихъ преступленіяхъ, какъ это длалъ онъ, Горгій? Конечно, полное признаніе не заставитъ отца Крабо выдавать ему деньги, но онъ сильне жаждалъ мести, чмъ денежной помощи; бросивъ своихъ враговъ въ геенну огненную, онъ тмъ самымъ уготовитъ себ мсто въ раю, а всенародное покаяніе смиритъ его гордую душу и приблизитъ ее къ вчному спасенію.

И вотъ началось нчто поразительное, небывалое. Широкимъ движеніемъ руки Горгій стремился приковать къ себ вниманіе всей этой громадной толпы и прокричалъ рзкимъ, пронзительнымъ голосомъ, который разнесся по всей площади:

— Слушайте меня, слушайте, я все вамъ скажу!

Но сперва никто не обратилъ на него вниманія; никто не хотлъ его слушать. Онъ долженъ былъ повторить свой крикъ два, три раза съ возрастающею, отчаянною энергіею. Наконецъ стоявшіе поблизости замтили его и взволновались; старики узнали его, и скоро имя его облетло всхъ присутствующихъ, и вс невольно вздрогнули и умолкли. Полная тишина водворилась на всей площади, залитой солнцемъ.

— Слушайте меня, слушайте, я все вамъ скажу! — повторялъ Горгій, вытянувшись во весь свой ростъ на фундамент ршетки, блдный, страшный, съ горящшгъ безумнымъ взоромъ; его носъ хищной птицы на изможденномъ лиц, его искривленный ротъ, вся его высохшая фигура въ грязномъ сюртук имла угрожающій видъ; онъ походилъ на привидніе, вырвавшееся изъ мрака прошлыхъ временъ, и глаза горли огнемъ возмездія.

— Вы говорите объ истин и справедливости — и вы ничего не понимаете, ничего!.. Вы обвиняете меня одного; вы обрушиваете на меня свое негодованіе; но есть другіе согршившіе, — вина ихъ больше моей вины! Я могъ совершить преступленіе, но другіе натолкнули меня на него, скрыли его и тмъ усугубили злодяніе. Сейчасъ вы убдитесь въ томъ, что я смло признаюсь въ своемъ грх, какъ на исповди. Но почему же я стою здсь одинъ, готовый къ покаянію? Почему здсь, около меня, нтъ другого, всесильнаго человка, отца Крабо, готоваго упасть въ прахъ и унизить свою гордыню? Пусть онъ придетъ, пусть его извлекутъ изъ убжища, которое онъ себ создалъ, и пусть онъ присоединитъ свой голосъ къ моему въ эту торжественную минуту возмездія!.. Иначе я самъ все скажу, я прокричу о его грх, потому что я, презрнный гршникъ, я выше его, я готовъ къ покаянію!

Онъ откровенно раскрылъ вс тайны іезуитскихъ происковъ, вс дянія этихъ людей, погрязшихъ въ роскоши и порокахъ. Его излюбленной идеей было то, что эти люди погубили церковь, что они своею уступчивостью погубили истинно христіанскій духъ. самоотреченія и высокаго сподвижничества. Онъ готовъ былъ воздвигнуть въ самомъ Париж громадный костеръ и сжечь на немъ всхъ отступниковъ и тмъ смягчить гнвъ карающаго божества.

Онъ кричалъ вн себя:

— Когда гршникъ кается, онъ получаетъ прощеніе! Разв есть люди безъ грха? Всякая плоть немощна, и духовное лицо, впавшее въ грхъ, должно принести покаяніе, какъ обыкновенный смертный; покаявшись, онъ снова становится чистымъ, достойнымъ получить блаженство… Я покаялся въ своемъ грх отцу еодосію, и онъ далъ мн отпущеніе. И посл того каждый разъ, когда я лгалъ, когда мои начальники приказывали мн лгать, я шелъ въ исповдальню и выходилъ оттуда съ чистой душой. Увы! Я часто и сильно гршилъ, — на меня посылалось испытаніе свыше, дьяволъ искушалъ мою плоть. Я колотилъ себя въ грудь до боли, и колни мои были въ болячкахъ, оттого, что я ползалъ по каменнымъ плитамъ. Я все искупилъ, я чистъ передъ людьми; у меня одинъ судья — Богъ, я — Его смиренный слуга. Онъ отпустилъ мн грхи, и если я теперь всенародно каюсь, то лишь для того, чтобы цною этого послдняго униженія достигнуть высшаго блаженства.

Горгій продолжалъ свою ожесточенную рчь, одинъ, въ своемъ. нагломъ презрніи, передъ этою громадною толпою. Ротъ его искривился, обнаживъ волчьи зубы, и лицо его дышало злобною жестокостью. Полидоръ, сперва испуганный его рчью, вскор свалился къ его ногамъ у самой ограды; винные пары лишили его сознанія, и онъ впалъ въ тяжелый сонъ. Толпа, въ ожиданіи общаннаго признанія, сохраняла свое мертвое молчаніе, но ей уже начала надодать эта нескончаемая болтовня. Что ему нужно? Зачмъ онъ просто не говоритъ, какъ было дло? Къ чему такое длинное вступленіе, когда десяти словъ было довольно, чтобы признаться во всемъ. Поднялся глухой ропотъ недовольства; но Маркъ, внимательно слдившій за словами Горгія, успокоилъ толпу движеніемъ руки. Горгій не обращалъ вниманія на выраженіе недовольства: онъ продолжалъ повторять своимъ рзкимъ голосомъ, что готовъ мужественно принести покаяніе, но пусть же и съ другихъ будетъ сорванъ лицемрный покровъ, и пусть они предстанутъ передъ лицомъ толпы въ своей безобразной порочности.