Истина

Въ немъ проснулось горькое чувство досады, и онъ понизилъ голосъ, точно боясь, что его услышатъ.

— Видите ли, кюрэ очень вліятельны, и потому гораздо выгодне быть съ ними заодно.

Маркъ почувствовалъ глубокое состраданіе къ этому несчастному, слабому, испуганному существу, погибавшему отъ злобы и глупости. Онъ уже всталъ, понимая, къ чему клонится рчь чиновника.

— Могу ли я получить желаемыя свднія отъ вашихъ дтей, сударь?

— Дтей нтъ дома. — отвтилъ Савенъ. — Одна дама, наша сосдка, увела ихъ на прогулку… Но еслибы они и были дома, могъ ли бы я заставить ихъ дать вамъ отвтъ, посудите сами? Чиновникъ ни въ какомъ случа не долженъ примыкать къ какой-нибудь партіи. И такъ мн приходится переносить довольно непріятностей по служб; связываться съ этимъ дломъ нтъ никакой охоты.

Маркъ поспшилъ раскланяться; на прощанье Савенъ замтилъ:

— Хотя евреи и разоряютъ нашу дорогую родину, но лично противъ господина Симона я ничего не имю; однако, я все же думаю, что евреямъ слдовало бы запретить заниматься преподаваніемъ. Надюсь, что «Маленькій Бомонецъ» выскажется по этому вопросу, какъ слдуетъ… Свободы и справедливости для всхъ, — вотъ чего долженъ желать истинный республиканецъ… Но первая забота о родин, не такъ ли? Особенно, когда она въ опасности…

Госпожа Савенъ, которая не открывала рта во все время разговора, проводила Марка до дверей; она казалась смущенной своимъ подневольнымъ положеніемъ; по уму она была куда выше своего жестокаго господина; прощаясь, она улыбнулась Марку своей обворожительной улыбкой. На лстниц онъ повстрчался съ дтьми, которыхъ провожала сосдка. Двочка, Гортензія, девяти лтъ, представляла изъ себя уже барышню, хорошенькую и кокетливую; глаза ея такъ и свтились лукавствомъ, а когда на нее взглядывали, она прикидывалась святошей, какъ сама мадемуазель Рузеръ, ея наставница. Оба близнеца, Ахиллъ и Филиппъ, заинтересовали Марка; они были худые и болзненные, какъ ихъ отецъ, и, несмотря на свои семь лтъ, уже проявляли наслдственную злобу. Подталкивая сестру, они ей дали такого тумака, что она чуть не ударилась о перила лстницы. Когда они поднялись, то дверь квартиры отворилась, и оттуда долетлъ рзкій крикъ грудного ребенка, Жюля, котораго мать держала на рукахъ, приготовляясь кормить его грудью.

Очутившись одинъ на улиц, Маркъ началъ разсуждать самъ съ собою. Ему удалось прослдить три ступени общественной жизни, начиная отъ невжественнаго крестьянина до мелкаго чиновника, трусливаго и глупаго. Между ними находился рабочій, испорченный казарменною жизнью, жертва заработной платы. Чмъ выше подымалась общественная лстница, тмъ больше люди проявляли жадности и подлости. Вс умы были охвачены непроницаемымъ мракомъ; казалось, что полуобразованіе, преподанное безъ прочныхъ научныхъ основъ, безъ разумнаго метода, только отравляло умъ и сообщало ему весьма опасное направленіе. Образованіе! Оно должно было сдлаться общимъ достояніемъ, но чистое, освобожденное отъ всякой лжи и неправды, — только тогда оно явится дйствительнымъ благодяніемъ. Маркъ, поглощенный страстнымъ желаніемъ придти на помощь товарищу, ужаснулся, заглянувъ въ безпросвтную бездну невжества, заблужденій и злобы, которая разверзлась у его ногъ. Безпокойство его все возрастало. Что могутъ дать эти люди, еслибы къ нимъ пришлось обратиться для созданія какого-нибудь великаго дла истины и справедливости'? Эти люди были частицей Франціи; они входили въ составъ неподвижной, инертной толпы; среди нихъ находились и честные люди, безъ сомннія, но все же эта толпа представляла собою тяжелую свинцовую гирю, которая придавливала націю, не давая ей возможности начать новую жизнь, свободную, справедливую, счастливую; толпа погрязла въ своемъ невжеств; совсть ея была отравлена.

Направляясь медленно по дорог въ школу, чтобы сообщить Симону о той неудач, которая его постигла, Маркъ вдругъ вспомнилъ, что онъ не заходилъ къ сестрамъ Миломъ, продавщицамъ канцелярскихъ принадлежностей на Короткой улиц. Хотя и не надясь добиться отъ нихъ правды, онъ все же ршилъ выполнить до конца взятую на себя миссію.

Сестры Миломъ, какъ ихъ звали, были собственно свояченицы. Ихъ мужья, родные братья, родились въ Мальбуа; старшій, Эдуардъ, унаслдовалъ отъ дяди небольшую лавчонку канцелярскихъ принадлежностей, гд онъ и жилъ со своею женою, очень скромною и разсчетливою женщиною; младшій братъ его, Александръ, боле предпріимчиваго нрава, началъ сколачивать себ состояніе, занимаясь комиссіонерствомъ при разныхъ фабрикахъ. Смерть постигла ихъ совершенно внезапно: старшій упалъ въ погребъ и расшибся, а младшій умеръ шесть мсяцевъ спустя отъ воспаленія легкихъ, гд-то далеко, на противоположномъ краю Франціи. Об женщины остались вдовами; у одной былъ магазинъ, у другой — тысячъ двадцать франковъ, начало того богатства, о которомъ мечталъ ея мужъ. Жена старшаго брата, энергичная и ловкая женщина, уговорила свояченицу вложить капиталъ въ дло; увеличеніе оборотныхъ средствъ давало возможность расширить торговлю учебниками и учебными пособіями. У каждой было по сыну: у старшей Викторъ, а у младшей Себастіанъ; он жили вмст, въ тсной дружб, несмотря на полное несходство характеровъ. Вдова Эдуарда посщала церковь, хотя и не была ревностной католичкой; какъ ловкая коммерсантка, она хотла заручиться покупателями и разсчитала, что ей выгодне примкнуть къ церковной партіи. Вдова младшаго брата, напротивъ, находясь подъ вліяніемъ мужа, давно забросила всякія религіозныя обрядности; нога ея не бывала въ церкви. Она, въ свою очередь, привлекала покупателей свободомыслящихъ, что только способствовало процвтанію торговли. Дла ихъ шли отлично; лавка помщалась какъ разъ между церковной и свтской школами и снабжала ту и другую учебниками, картинами, не говоря уже о тетрадяхъ, перьяхъ и карандашахъ. Он постоянно объясняли своимъ покупателямъ, что каждая изъ нихъ придерживается своего образа мыслей, и имъ удавалось такимъ образомъ удовлетворять об партіи; для того, чтобы еще боле подчеркнуть свои воззрнія, вдова старшаго брата помстила сына Виктора въ школу братьевъ, а другая отдала своего Себастіана въ свтскую школу, гд преподавателемъ былъ еврей Симонъ. Ассоціація этихъ двухъ женщинъ, ловко построенная на угожденіи вкусамъ публики, процвтала какъ нельзя лучше, и ихъ магазинъ постоянно былъ набитъ покупателями.

Маркъ остановился на Короткой улиц, состоявшей всего изъ двухъ домовъ; въ одномъ помщалась лавка канцелярскихъ принадлежностей, въ другомъ жило духовенство. Онъ заглянулъ въ окошко магазина, гд изображенія святыхъ перемшивались съ картинами гражданскаго содержанія, прославлявшими республику. Дверь магазина была сплошь увшана номерами иллюстрированныхъ газетъ. Онъ собирался войти, когда младшая вдова показалась на порог; у нея было кроткое лицо, увядшее, несмотря на то, что ей едва минуло тридцать лтъ, но всегда привтливое и улыбающееся. Около нея вертлся семилтній ея сынишка Себастіанъ, котораго она обожала; мальчикъ очень походилъ на мать: у него были блокурые волосы и ясные голубые глаза, тонкій носъ и смющійся ротикъ.

Вдова знала Марка и первая заговорила съ нимъ объ ужасномъ преступленіи, которое, повидимому, страшно ее поразило.

— Какое печальное происшествіе, мосье Фроманъ! Подумать только, что оно случилось здсь, поблизости отъ насъ. Бдный Зефиренъ! Я часто видла, какъ онъ проходилъ мимо нашей лавки въ школу и обратно; онъ часто заходилъ къ намъ, покупалъ тетрадки и перья!.. Я не могу спать съ тхъ поръ, какъ видла его убитымъ. Потомъ она заговорила о Симон, объ его ужасномъ положеніи и объ его несчастной жен. Она считала его очень добрымъ и честнымъ человкомъ и была ему благодарна за то, что онъ очень заботливо относился къ ея сынишк, одному изъ лучшихъ учениковъ его класса. Ни за что она не повритъ, чтобы онъ былъ способенъ на такой гнусный поступокъ. Прописи, о которыхъ столько говорятъ, все равно ничего не доказываютъ, еслибы даже подобныя нашлись въ школ.

— Мы довольно ихъ продаемъ, мосье Фроманъ. Я искала между нашими прописями, но не нашла ни одной со словами «Любите своихъ ближнихъ».

Въ эту минуту Себастіанъ, который внимательно слушалъ, поднялъ голову и сказалъ:

— А я видлъ такую пропись: кузенъ Викторъ принесъ изъ школы братьевъ листокъ съ этими словами.

Мать его очень удивилась.

— Что ты говоришь? Отчего же ты раньше мн ничего не сказалъ?

— Ты меня не спрашивала. Къ тому же, Викторъ просилъ не говорить, потому что имъ запрещаютъ уносить прописи домой.

— Гд же этотъ листокъ?

— Не знаю. Викторъ его, вроятно, спряталъ, боясь, какъ бы его не заругали.

Маркъ слушалъ, и на душ у него становилось необыкновенно радостно, сердце забилось надеждой. Не возгорится ли истина устами этого ребенка? Быть можетъ, въ эту минуту пробился первый лучъ свта, который обратится вскор въ яркое пламя. Онъ началъ задавать Себастіану точные и опредленные вопросы, когда около лавки показалась старшая вдова съ сыномъ Викторомъ; она постила брата Фульгентія подъ предлогомъ сведенія счетовъ.

Она была выше ростомъ, чмъ ея невстка; черные волосы, широкое смуглое лицо и властный голосъ придавали ей очень ршительный обликъ. Она была, въ сущности, добрая и честная женщина и ни за что никого не обидла бы и не обсчитала бы даже на грошъ свою пайщицу, что не мшало ей властвовать надъ мягкосердечной невсткой. Въ ихъ совмстной жизни она представляла мужской элементъ, а другая противопоставляла ей лишь добродушную инертность, но тмъ не мене ея пассивное противодйствіе часто одерживало побду своею продолжительною настойчивостью. Виктору было девять лтъ; это былъ толстый, здоровый мальчикъ, съ большой головой и черными вихрами, — прямая противоположность Себастіану.

Узнавъ, въ чемъ дло, вдова строго посмотрла на своего сына Виктора.

— Какъ? Ты осмлился украсть листокъ прописей? И ты принесъ его домой?

Викторъ бросилъ на Себастіана грозныя взглядъ, полный бшенаго упрека.

— Нтъ, маменька!

— Да, сударь; кузенъ видлъ листокъ у тебя, а онъ не иметъ привычки лгать.

Мальчикъ ничего не отвтилъ, но продолжалъ метать гнвные взоры на своего кузена; Себастіанъ стоялъ очень несчастный, потому что онъ восхищался и преклонялся передъ товарищемъ, гораздо боле развитымъ физически; когда они играли вмст, Себастіанъ всегда оказывался побитымъ, зато Викторъ придумывалъ необыкновенно интересныя похожденія, которыя увлекали тихаго и смирнаго Себастіана, внушая ему нердко паническій ужасъ.

— Онъ, вроятно, не укралъ прописи, — заступилась за него младшая вдова, — а нечаянно захватилъ съ собою?

Чтобы заслужить прощеніе кузена, Себастіанъ поспшилъ поддержать такое предположеніе:

— Да, да, такъ оно и было. Я не говорю, чтобы онъ укралъ пропись.

Мать Виктора, успокоенная, не настаивала на признаніи сына, который хранилъ упорное молчаніе. Она сейчасъ же сообразила, что довести объясненіе до конца довольно опасно, въ особенности при постороннемъ; каждое слово могло имть очень важныя послдствія, лишить ихъ покупателей и возстановить противъ нихъ одну изъ враждующихъ партій. Поэтому она бросила невстк такой взглядъ, который заставилъ ту умолкнуть, а сыну просто замтила: