Канун

— Почему вы такъ думаете? — величественно спросила его Елизавета Александровна.

— Но какъ же? Онъ, кром почета, беретъ на себя еще и большую отвтственность. А вы только почетъ.

— Вы ошибаетесь. Я всегда въ душ чувствую отвтственность за каждый шагъ моего брата.

— О, въ душ это совсмъ не то, что нести отвтственность всенародно.

— Мой братъ не боится никакой отвтственности.

Дальнйшій разговоръ не состоялся, потому что въ это время пріхалъ Левъ Александровичъ.

— Такъ это правда? Вы согласились? Тутъ нтъ никакой ошибки? — сейчасъ же забросалъ его вопросами Максимъ Павловичъ.

— Правда, правда. Теперь уже надо это сказать. Пойдемте ко мн, поболтаемъ, — отвтилъ Левъ Александровичъ, необыкновенно оживленный, и потащилъ Зигзагова въ кабинетъ. — Мы сейчасъ придемъ обдать, — сказалъ онъ Елизавет Александровн.

— А что, — говорилъ онъ, когда они съ Зигзаговымъ сидли въ кабинет. — Вы находите это безуміемъ?

— Нтъ, не безуміемъ, а… Можно говорить, какъ думаю?

— Конечно, конечно, теперь все можно…

— Потому что, все равно, теперь вы не перемните вашего ршенія? Я, вдь, знаю: вы долго ршаете, но, ршивъ, стоите твердо. Вы выковываете ваши ршенія изъ стали. Такъ вотъ что, милый Левъ Александровичъ! не безуміе, а первый вашъ ложный шагъ…

— Милый Максимъ Павловичъ, но почему же? Вы считаете меня такимъ слабымъ и неспособнымъ!

— Нтъ, я считаю васъ сильнымъ и талантливымъ… Иногда вы можете возвыситься даже до геніальности. Но, простите меня, вы не додумали… Думали-ли вы о томъ, чего отъ васъ требуютъ?

— Работы, работы, работы… Энергіи, ума, яснаго взгляда… Творчества…

— Да, можетъ быть, работы, можетъ быть, и ума и энергіи, но для чего? Вы думаете — для созиданія новаго, свжаго, живого, здороваго, справедливаго? Нтъ, — и я прошу васъ, вспомните то, что я вамъ сейчасъ говорю, — для оправданія существующаго. Только это. Только для этого нужны вашъ умъ, энергія, талантъ… Оправдайте! Сами они уже не могутъ… Такъ вотъ, пусть придутъ новыя силы, свжія, черноземныя… и оправдаютъ. Да, — да… это иначе и быть не можетъ… Если бы это было не такъ, незачмъ было бы разыскивать то тамъ, то здсь маговъ и волшебниковъ, потому что для освженія и обновленія стоитъ вся Россія, весь народъ… Его позвать, его допуститъ къ работ, чего проще? Но нтъ, за это покорно благодаримъ… Народъ посмотритъ на дло прямо и просто, и схватитъ быка на рога… А этого вовсе не нужно… И требуется не умъ и талантъ, а искусство… Особое искусство… Отъ васъ потребуютъ искусства преподнести старое, изъзженное, наполовину съденное крысами, промозглое, въ такомъ вид, чтобы оно казалось новымъ… Въ этомъ вся суть. Вы не первый Левъ Александровичъ… Были таланты и умы… Были Сперанскіе, были и Ножанскіе… И простите, ужъ я такъ настроенъ, что способенъ даже къ предсказаніямъ, и если вы останетесь тмъ, чмъ были, чмъ знаемъ мы васъ, — то вы уйдете оттуда разбитымъ и искалченнымъ, а если вы, затуманенный чадомъ власти, увлечетесь «искусствомъ», то, милый мой Левъ Александровичъ, вы превратитесь въ ничтожество и, ужъ простите мн и это, ради моей дружбы… удалитесь съ презрніемъ.

— Значитъ, по вашему, ни за что не браться и сидть сложа руки? спросилъ Левъ Александровичъ.

— Да, ни на что не браться. Время еще не пришло… Теперь время здить въ ссылку… Лео ничего не сдлалъ, но Левъ сдлаетъ не больше…

— Максимъ Павловичъ, вы знаете, какъ я васъ люблю, — съ нкоторой трогательной ноткой въ голос сказалъ Левъ Александровичъ. — И какъ благодарю я васъ за ваши дружескія предостереженія… Но я вашихъ мнній не раздляю… Пойдемте обдать, милый другъ…

— Нтъ, не пойду сегодня. Благодарю васъ.

— Почему?

— Я слишкомъ взволнованъ, буду портить вашъ аппетитъ и въ особенности аппетитъ Елизаветы Александровны.

— Полноте… Пойдемте, пойдемте! Не огорчайте меня.

— Нтъ, нтъ, благодарю васъ. Долженъ огорчить. Мы еще повидаемся. Когда дете?

— Черезъ три дня.

— Ну, такъ повидаемся. И непремнно, непремнно. Да я, кстати, и спшить долженъ. У меня сегодня маленькая вечеринка.

Лицо Льва Александровича сдлалось огорченнымъ. — Вечеринка? Концертъ? — спросилъ онъ.

Зигзаговъ усмхнулся. — Для Льва Александровича, пожалуй, концертъ, а для его превосходительства господина директора департамента — вечеринка.

Левъ Александровичъ покачалъ головой. — Ахъ, Максимъ Павловичъ, опять вы за это… Зачмъ вамъ такая неосторожность?

Зигзаговъ вновь усмхнулся, но на этотъ разъ уже боле иронически: — я надюсь, что Левъ Александровичъ ничего объ объ этомъ не скажетъ его превосходительству господину директору департамента.

— Да вдь, департаментъ не полицейскій, а дловой.

— Это все равно. Режимъ полицейскій, а, значитъ, и вс департаменты сдланы изъ одного тста.

— Да вдь вы рискуете, мой другъ…

— Да я же вамъ говорю, что теперь время здитъ въ ссылку… Ну, обдайте. Итакъ, мы еще увидимся… На вечеринку не зову васъ, ибо «rope тому человку, который соблазнитъ единаго отъ малыхъ сихъ»… Это можно отнести и къ великимъ.

Онъ сказалъ это тономъ шутки, уже когда хозяинъ провожалъ его въ переднюю. Но визитъ этотъ слегка разстроилъ Льва Александровича.

Въ этотъ вечеръ у Зигзагова дйствительно собирался народъ. Это было собраніе совсмъ особаго рода. Три года тому назадъ въ этой же квартир собирались каждое воскресенье, а иногда и чаще и являлись сюда не обычные постители Максима Павловича, а совсмъ другіе.

Въ квартир была одна комната довольно большихъ размровъ въ три окна выходившихъ во дворъ. Въ эти часы она превращалась въ залу. На окна спускались густыя шторы, такъ что со двора не видно было, что длается въ комнат.

Въ этой комнат стоялъ рояль и больше никакой мебели не было. Но въ такіе дни въ квартиру привозили нсколько дюжинъ стульевъ и разставляли ихъ рядами въ большой комнат. Рояль длался центральнымъ пунктомъ. Въ такіе вечера за нимъ появлялись большею частью извстные въ город музыканты и пвцы, иногда скрипачъ, иногда декламаторъ. Нердко здсь можно было видть какого-нибудь зазжаго концертанта, которому трудно было отказаться отъ приглашенія такого могущественнаго въ город журналиста, какимъ былъ Максимъ Павловичъ. Въ числ зазжихъ попадались самые разнообразные: тутъ можно было видть и фокусника и престидижитатора и даже чревовщателя.

У дверей, при вход въ квартиру, обыкновенно стоялъ какой-нибудь студентъ, который отбиралъ отъ входящихъ писанные отъ руки билеты. Билеты эти распространялись частнымъ образомъ, раздавались по рукамъ среди знакомыхъ. Все это были люди, знавшіе цль вечеровъ и сочувствовавшіе ей.

Самъ Максимъ Павловичъ совершенно устранялся отъ хозяйскихъ обязанностей. Онъ не былъ хозяиномъ на время, когда длился концертъ. Онъ обязательно былъ въ числ публики, но съ такимъ видомъ, какъ будто онъ былъ одинъ имъ публики. Хозяйничала молодежь. Она распоряжалась, слдила за порядкомъ. Она же собирала деньги за билеты и отдавала ихъ цликомъ для цлей пропаганды передовыхъ идей.

Зигзаговъ, конечно, могъ принимать во всемъ этомъ боле дятельное участіе, но онъ слишкомъ хорошо зналъ, какой это могъ бы быть хорошій матеріалъ для клеветы и по этому устроилъ такъ, чтобы не имть никакого касательства къ денежной сторон дла.

Но всегда эти вечера, сколько бы ихъ ни было, привлекали многочисленную публику. Маленькій залъ бывалъ биткомъ набитъ и въ немъ не хватало мста. Публика толпилась въ примыкавшихъ къ нему комнатахъ.

А когда кончался концертъ и большая часть публики, пришедшая дйствительно послушать музыку и пніе, а вмст съ тмъ поддержать то, что считала хорошимъ, расходилась, а оставались люди боле близкіе къ самому дому, роли мнялись. Максимъ Павловичъ возвращалъ себ права хозяина. Въ столовой на стол появлялась обычная въ этомъ дом закуска, колбаса, ветчина, сыръ. Приносили огромный самоваръ. Какая-нибудь изъ дамъ брала на себя обязанности хозяйки и начинался маленькій пиръ, очень скромный по предлагаемымъ благамъ, но богатый искренностью и горячностью. Тутъ уже шли откровенные разговоры на острыя темы, и тутъ засиживались далеко за полночь.