Канун

Другой чиновникъ, пожилой и, должно быть, важный, съ орденомъ на ше, отъ времени до времени появлялся изъ высокой монументальной двери и, глядя въ списокъ, называлъ очередное имя.

Левъ Александровичъ сдлалъ тоже, что и другіе, но, когда онъ произнесъ свое имя, молодой чиновникъ посмотрлъ на него тмъ особеннымъ взглядомъ, которымъ смотрятъ на людей отличенныхъ и заране удостоенныхъ чести. Онъ не только привсталъ, а совсмъ поднялся и почтительнымъ полголосомъ сказалъ.

— Ваше превосходительство будете приняты не въ очередь.

Затмъ онъ захватилъ бумагу, на которой были написаны имена кандидатовъ и быстро прошмыгнулъ въ высокую дверь, а черезъ полминуты также быстро вернулся оттуда.

Когда минуты черезъ три опять появился почтенный чиновникъ съ орденомъ на ше, то громко произнесъ:

— Левъ Александровичъ Балтовъ.

И, обратившись прямо къ Льву Александровичу, прибавилъ:- Пожалуйте, ваше превосходительство!

Такимъ образомъ, Левъ Александровичъ былъ демонстрированъ передъ остальными постителями. Его проводили черезъ довольно длинный корридоръ и ввели въ колоссальный кабинетъ, въ которомъ даже довольно замтная фигура Ножанскаго какъ бы утопала.

Ножанскій сидлъ за большимъ письменнымъ столомъ, наклонивши голову надъ бумагой, которую внимательно читалъ. При его появленіи, онъ поднялъ голову и, прищуривъ глаза, пристально вглядлся въ него.

— А, — сказалъ онъ, — я очень радъ видть васъ, ваше превосходительство.

И поднялся. Онъ удивительно мало походилъ на того Ножанскаго, который такъ ласково принималъ его въ первый день прізда у себя дома, а еще меньше на того, который длалъ ему такія печальныя откровенія въ отдльномъ кабинет ресторана.

На немъ былъ расшитый золотомъ мундиръ, тщательно застегнутый на вс пуговицы, на груди красовалась звзда, а черезъ плечо была перетянута красивая голубая лента. Кудрявые волосы его были прилизаны и какъ бы прижаты къ его черепу и даже какъ будто были короче. И самъ онъ казался меньше и какъ то незначительне.

Свойственная ему свобода движеній, порывистость, размашистость, которыя часто даже казались преувеличенными, здсь какъ будто были скованы. Онъ выпрямился и прямо держалъ голову и рука его, протянутая Льву Александровичу, пожала его руку вяло и безжизненно.

Голосъ его звучалъ странно. Не было въ немъ тхъ богатыхъ интонацій, неожиданныхъ повышеній и скачковъ внизъ, которыя были ему свойственны, какъ оратору. Не было тхъ мткихъ, иногда даже грубыхъ словъ, которыми онъ любилъ уснащать свою рчь. Слова были все избранныя, какого-то средняго и общаго значенія, и произносилъ онъ ихъ тономъ равнодушнымъ, какъ-то въ одну линію и, какъ казалось, вс они были разставлены на одинаковомъ разстояніи другъ отъ друга.

— Прошу васъ, садитесь, ваше превосходительство, — сказалъ ему Ножанскій, указывая на стулъ и самъ садясь на такой же. — Я очень радъ, что вы пришли именно въ этотъ часъ, потому что я едва-ли успю принять еще кого-нибудь изъ ожидающихъ пріема. Въ три часа я долженъ хать въ засданіе, благодаря чему вы и видите меня въ столь торжественномъ вид. Не думайте, пожалуйста, что мы работаемъ здсь въ парадныхъ мундирахъ. Ну-съ, ваше превосходительство, я составилъ списокъ, который вамъ надо только положить въ карманъ, но при этомъ въ карманъ уже не фрака, а мундира, а затмъ ссть въ карету и слдовать ему.

— Мундира? — спросилъ Левъ Александровичъ:- да я еще не озаботился заказомъ его.

— Съ этого надлежало начать. По настоящему, пріхавъ въ Петербургъ, по дорог съ вокзала въ гостиницу, вамъ слдовало захать къ портному. У чиновника это должна быть первая мысль, — съ слабой усмшкой прибавилъ Ножанскій.

— Но я пріхалъ въ Петербургъ еще не чиновникомъ, — возразилъ Левъ Александровичъ.

— Да, да, конечно, это шутка. Но завтра вы имъ будете. Сегодня мы длаемъ распоряженіе о вашемъ вступленіи въ должность. Вы пошлите къ портному, вотъ его адресъ — онъ приспособленъ къ экстреннымъ и весьма экстреннымъ случаямъ, и однетъ васъ въ двадцать четыре часа. И такъ черезъ два дня вступаете въ должность, а теперь… Ну, вотъ видите, прибавилъ онъ, когда часы на камин тоненькимъ звономъ пробили три, — вотъ видите, я долженъ извиняться не только передъ вами, но и передъ тми, которые ждутъ, и хать въ засданіе.

Онъ протянулъ руку къ столу нажалъ пуговку звонка. Почти въ тотъ же мигъ явился почтенный чиновникъ съ орденомъ на ше.

— Прошу васъ, — сказалъ Ножанскій; — извинитесь передъ ожидающими пріема. Я больше никого не могу принять, такъ какъ ду въ засданіе.

Чиновникъ поклонился и исчезъ, а Левъ Александровичъ тоже поднялся и началъ раскланиваться. Ножанскій протянулъ ему руку и сказалъ, почему-то замтно понизивъ голосъ, какъ будто боялся, чтобъ его не услышали.

— Конечно, обдаете у меня, Левъ Александровичъ?

И, не давъ Балтову отвтить, прибавилъ уже совершенно оффиціальнымъ голосомъ.

— Вашъ департаментъ тоскуетъ безъ директора. Вы знаете, петербургскіе чиновники любятъ чувствовать надъ собой начальство. Итакъ, посл завтра вы вступаете. До свиданія, ваше превосходительство.

И еще разъ безжизненно пожавъ ему руку, онъ обошелъ столъ и очутился на томъ мст, гд засталъ его Балтовъ.

Левъ Александровичъ съ нкоторымъ изумленіемъ поклонился и вышелъ. Это было неожиданное впечатлніе. Онъ никакъ не ожидалъ увидть Ножанскаго такимъ преображеннымъ и не понималъ, зачмъ ему это понадобилось. Онъ ожидалъ отъ него большей простоты. Для него было несомннно, что онъ на себя напускаетъ.

Когда онъ вышелъ на улицу и слъ въ экипажъ, онъ вспомнилъ о врученномъ ему списк, вынулъ его и просмотрлъ. Тамъ было обозначено около двухъ десятковъ именъ, которымъ онъ долженъ былъ сдлать визитъ. При этомъ строго были отличены немногіе, которымъ ему надлежало «представиться». Такіе были отмчены крестиками.

Между ними ему были извстны по фамиліямъ около десятка и насколько онъ зналъ. только одинъ изъ нихъ имлъ нкоторое отношеніе къ мсту предстоящей ему службы, а другіе вс были по другимъ отраслямъ.

Все это были очень важные чиновники и въ высшей степени вліятельные не только по своимъ отраслямъ, но и вообще.

Пріхавъ домой, Левъ Александровичъ опять внимательно занялся спискомъ. Наконецъ, онъ подчеркнулъ въ немъ четыре имени и отложилъ его, а затмъ слъ за столъ и началъ писать письмо Наталь Валентиновн. Опять ему нужно было разобраться въ своихъ впечатлніяхъ и обсудить предстоящій образъ дйствій и письмо было для этого ему лучшимъ помощникомъ

Онъ писалъ:

 «Вотъ уже третій день, что я здсь, но я еще не чиновникъ. Повидимому, Ножанскій былъ правъ, когда сказалъ мн въ первое свиданіе: прізжайте въ министерство, тамъ вы примете крещеніе — въ чиновники, конечно. Кажется, это особая религія. По крайней мр Ножанскій, котораго я видлъ третьяго дня у него дома и вчера въ ресторан, гд мы съ нимъ завтракали, и Ножанскій, принимавшій меня сегодня въ министерств, дв совершенно различныя личности. Но не объ этомъ буду вести рчь.

Не знаю, былъ ли я подвергнутъ крещенію, — обрядностей никакихъ не было разв какія нибудь незримыя, — если не считать распоряженія о моемъ вступленіи въ должность, предстоящемъ посл завтра. По крайней мр я еще не чувствую себя чиновникомъ. И вотъ тому доказательство.

Посл завтра я вступаю въ должность, для чего необходимъ мундиръ. Завтра я длаю самопредставленія и визиты, для чего уже совершенно неизбженъ мундиръ и мн указанъ адресъ портного, "приспособленнаго" очевидно къ случаямъ, когда отъ скорости изготовленія мундира зависитъ вся будущность, а можетъ быть, и жизнь чиновника. А я и не думаю торопиться съ посылкой за портнымъ и даже такъ-таки прямо не хочу посылать за нимъ.

Это, разумется, бунтъ, но вы же знаете, дорогая, что я пріхалъ сюда бунтовать. Съ этого я и начинаю.

По списку, данному мн его высокопревосходительствомъ господиномъ Ножанскимъ, я долженъ постить девятнадцать персонъ различнаго достоинства. Я просматриваю списокъ и опредляю, что такой-то и такой и вотъ еще такой имютъ прямое отношеніе къ моему длу и у меня есть о чемъ съ ними поговорить. И такихъ въ списк всего четверо. Остальные просто важныя и очень важныя, вліятельныя и очень вліятельныя лица, съ которыми, признаюсь, я не зналъ-бы о чемъ говорить.

И я ршаюсь: завтра поду къ этимъ четыремъ лицамъ и этимъ ограничусь. Это бунтъ, несомннный бунтъ, это почти подрываніе основъ. И, слдовательно, на первыхъ же шагахъ моей дятельности изъ девятнадцати персонъ пятнадцать превращаются въ моихъ враговъ.

Отлично, я это люблю. Уже, значитъ, пятнадцати я буду всегда остерегаться, что бы они ни говорили, что бы ни длали.

Но это только цвточки. И къ этимъ четыремъ я поду не въ мундир, а во фрак. Не знаю, примутъ ли они меня и станутъ ли со мной разговаривать. Но все равно, я поду во фрак.

Ты спросишь, почему я такъ поступаю? Ты, можетъ быть, даже подумаешь: почему я занимаюсь такими мелочами?

Я теб объясню, дорогой другъ. Я сказалъ Ножанскому, что у меня нтъ мундира, онъ ужаснулся. Ты понимаешь это: Ножанскій, едоръ Власьевичъ Ножанскій, бывшій профессоръ и общественный дятель, ужаснулся по поводу мундира. Мундиръ мн сдлаютъ въ двадцать четыре часа. Но это сдлаетъ тотъ, кто придаетъ большое значеніе мундиру, вдь это же несомннно. Въ двадцать четыре часа мундиръ — это спшка, горячка и, если я воспользуюсь его адресомъ и пошлю курьеровъ за портнымъ и черезъ двадцать четыре часа явлюсь къ нему въ мундир, то этимъ прежде всего ему, Ножанскому, докажу, что я придаю огромное значеніе мундиру.

Но бунтъ мой идетъ гораздо дальше. Послзавтра я вступаю въ должность, — уже тутъ — спроси объ этомъ любого петербургскаго чиновника — тутъ нельзя даже и представить себя безъ мундира. Чиновники будутъ мн представляться, я буду говоритъ имъ значительныя слова и прочее и прочее… Все это совершенно пропадетъ, если я буду безъ мундира.

Я же общаю теб торжественно: я буду въ сюртук. Это будетъ нарушеніемъ не только, принятыхъ искони вковъ, обычаевъ, но, кажется, даже міровыхъ законовъ. Но я готовъ сражаться даже съ міровыми законами, если они противорчатъ моимъ убжденіямъ.

Ахъ, да, Ножанскій во время пріема настойчиво называлъ меня "ваше превосходительство" и только одинъ разъ, приглашая меня сегодня къ обду, назвалъ именемъ, даннымъ мн при святомъ крещеніи, но и то для этого ему пришлось значительно понизитъ голосъ. Признаюсь, я всего этого еще не понимаю; должно быть, онъ мн все это объяснитъ сегодня за обдомъ».

X

Вечеромъ онъ былъ у Ножанскаго. едоръ Власьевичъ встртилъ его усмшкой Авгура.

— Что, батенька мой, не понравился вамъ урокъ мертводушія?

— Нтъ, не понравился, едоръ Власьевичъ, — отвтилъ Балтовъ, — главное не могу понять, почему и зачмъ?

— Главнымъ образомъ по привычк, мой милый. Представьте себ, что тамъ, въ тхъ величественныхъ стнахъ, въ виду висящихъ тамъ портретовъ моихъ досточтимыхъ предшественниковъ, которые вс были носителями великолпныхъ фамилій, хотя иногда, управляя финансами, не умли различить акціи отъ облигацій, я просто не могу быть инымъ. Когда я поднимаюсь по лстниц и вступаю подъ высокіе своды канцеляріи, я чувствую, что отъ меня какъ бы отлетаетъ душа.