Канун

— Ахъ, милая, дорогая, — отвтилъ ей Зигзаговъ и въ голос его звучала безконечно искренняя нота грусти:- прикажите мн, что хотите, — готовъ служить вамъ всю жизнь. Но не приказывайте мн улыбаться.

— Но почему? Почему?

— Почему? Я вамъ скажу: когда отошелъ поздъ, мн показалось, что я опустилъ въ могилу лучшаго друга… Казалось мн, или лучше, я такъ чувствовалъ.

— Полноте. Подемте ко мн чай пить.

— Я сдлаю вашъ чай горькимъ…

— Ничего. Будемъ пить горькій чай…

— Хорошо. Будемъ пить горькій чай…

И они всей маленькой группой отправились къ Наталь Валентиновн.

VIII

Полторы тысячи верстъ, которые прохалъ Левъ Александровичъ и Лизавета Александровна въ позд, точно перенесли ихъ въ иной міръ. Въ родномъ город они покинули чудное яркое солнце и расцвтающія акацій, а въ Петербург встртилъ ихъ сверный холодный втеръ, мрачно бродившія по небу темносрыя тучи, закрывавшія солнце. Падавшій хлопьями снгъ таялъ, вновь подмерзалъ и образовалъ гололедицу. Люди ходили сгорбившись, съ поднятыми къ верху воротниками пальто, по улицамъ еще тянулись сани, на каждомъ шагу тяжело падали лошади.

Левъ Александровичъ, вызжая изъ родного города, не послалъ Ножанскому телеграммы. Они были давніе пріятели, но все же теперь Ножанскій являлся сановникомъ и даже его начальникомъ. Телеграмма, пожалуй, поставила бы его въ затрудненіе. Пріятеля, да еще соблазненнаго и приглашеннаго, желаннаго, надо было встрчать, а подчиненному надо сдлать величественный пріемъ. Левъ Александровичъ не хотлъ начинать свои сношенія съ Ножанскимъ съ такого неудобнаго положенія.

Онъ пріхалъ въ девять часовъ утра по Варшавскому вокзалу. Ни въ позд, ни въ публик не оказалось ни души знакомыхъ. Ощущеніе какой-то чужести произвело смущеніе даже въ его твердомъ сердц.

И почему-то вдругъ стало ему ужасно жаль мягкихъ лучей солнца, которые онъ покинулъ, и когда онъ халъ съ вокзала въ гостинницу и глядлъ по сторонамъ на торопливо бгущихъ куда-то какихъ-то срыхъ пшеходовъ въ этотъ дловой рабочій петербургскій часъ, у него явилось такое ощущеніе, какъ будто онъ навсегда разстался съ своей свободой.

Да, вдь, та свобода, которою онъ пользовался въ своемъ родномъ город, была исключительная, ни отъ кого онъ не завислъ и все отъ него зависло. Но то было въ предлахъ города. Онъ възжалъ въ шумную столицу, въ которой сосредоточены концы отъ нитей, идущихъ изъ всхъ угловъ обширной страны. Такъ вотъ, если взять въ свои руки вс эти концы, тогда отъ него будетъ зависть вся страна. Не одинъ городъ, а вся страна. И это будетъ свобода высшаго порядка.

Онъ пріхалъ въ гостинницу и взялъ лучшій номеръ, какой только нашелся. Лизавета Александровна помстилась въ другомъ номер. Наскоро онъ привелъ себя въ порядокъ. Въ десять часовъ пилъ кофе, затмъ нарядился во фракъ и въ одиннадцать часовъ былъ у подъзда высокаго казеннаго зданія.

Входъ въ служебныя мста былъ съ площади, а этотъ подъздъ съ небольшого переулка велъ въ квартиру Ножанскаго.

Внизу, у швейцара онъ узналъ, что Ножанскій дома, что на службу онъ уходитъ часа въ два. Левъ Александровичъ, не поднимаясь на верхъ, послалъ свою карточку.

Черезъ минуту сверху стремительно сбгалъ лакей и издали почтительнымъ голосомъ говорилъ.

— Пожалуйте-съ… Ихъ высокопревосходительство просятъ…

Левъ Александровичъ поднялся. Когда онъ вошелъ въ переднюю, то тутъ же встртилъ протянутыя къ нему руки Ножанскаго, который заключилъ его въ объятія.

Черезъ цлую амфиладу комнатъ, обставленныхъ богато, но какъ-то сyxo, холодно и неуютно Ножанскій повелъ его въ свой кабинетъ — очень большой, серьезный, съ гигантскимъ письменнымъ столомъ, цлой коллекціей книжныхъ шкафовъ, изъ которыхъ выглядывали почтенные корешки переплетовъ.

Ножанскій самымъ ршительнымъ образомъ укорялъ его за то, что онъ не предупредилъ о своемъ прізд.

— И не къ чему вамъ было хать въ гостинницу и съ вашей стороны это прямое вроломство. Моя квартира къ вашимъ услугамъ. Вы здсь были бы дорогимъ гостемъ. А затмъ васъ ждетъ казенное помщеніе, которое вы можете занять во всякое время. Ну, знаете что, — прежде всего я хочу наслушаться отъ васъ южныхъ солнечныхъ разговоровъ… Здсь такъ холодно. Не могу привыкнутъ… Я ежечасно тоскую по солнцу и мн иногда кажется, что я завядаю… Садитесь же, дорогой, пока поболтаемъ, а тамъ будемъ завтракать… Нтъ надобности мн заявлять, что я безконечно благодаренъ вамъ за то, что вы согласились оставитъ ваше маленькое королевство, чтобы служитъ большому… Ну, говорите же, говорите, какъ сіяетъ тамъ солнце, какъ плещетъ море, какъ цвтутъ мои любимыя акаціи!

едоръ Власьевичъ Ножанскій представлялъ собой не крупную фигуру, которая, однакожъ, производила внушительное впечатлніе. Средняго роста, плечистый, съ большой головой, на которой царилъ высокій крутой чистый лобъ, казавшійся безконечнымъ, сливаясь съ порядочно облысвшимъ черепомъ.

По краямъ черепа росли длинные сдые волосы, которые спускались низко, почти до плечъ, и придавали этой голов ученый видъ.

Левъ Александровичъ внимательно присматривался къ нему. Лтъ десять не видались они и старый профессоръ, сдлавшись важнымъ чиновникомъ, постарлъ невроятно. Изъ родного города онъ ухалъ чистымъ брюнетомъ, у него, кажется, тогда не было ни одной сдины. Теперь у него все было бло — и длинные кудри и борода.

Въ лиц его явилась обрюзглость, въ род отековъ. Но это все можно было приписать времени. А что особенно бросилось въ глаза Льву Александровичу, это какая-то новая черта въ его манер говоритъ. У него явилась склонность къ витіеватости и къ ненужному, показавшемуся Льву Александровичу ложнымъ, пафосу.

Говорилъ онъ длинными періодами, закругленно, какъ будто заране приготовивъ и выучивъ. Ничего этого, разумется, не было. Но виденъ былъ человкъ, привыкшій говоритъ для впечатлнія, для эффекта.

Они просидли въ кабинет часа полтора и за все это время ни разу не коснулись тхъ вопросовъ, которые въ этотъ моментъ ихъ связывали. Какъ будто пріздъ Льва Александровича въ Петербургъ былъ случайностью, — встртились земляки и хозяинъ пользовался случаемъ узнать отъ прізжаго, что длается въ его родномъ город.

Ножанскій спрашивалъ про своихъ старыхъ знакомыхъ — профессоровъ, общественныхъ дятелей, про т учрежденія, въ которыхъ онъ прежде работалъ.

Доложили о завтрак. Ножанскій повелъ Льва Александровича въ столовую.

Здсь онъ нашелъ жену едора Власьевича. Съ нею онъ былъ знакомъ прежде, но немного. Дтей у Ножанскихъ не было.

Жена едора Власьевича постарла гораздо меньше, чмъ онъ самъ. Ей было лтъ пятьдесятъ, но она хорошо сохранилась. Она тоже забросала его вопросами о родномъ город. Она, какъ и ея мужъ, скучала по южному солнцу и съ отвращеніемъ говорила о петербургскомъ климат. Около двухъ часовъ Льва Александровича отпустили.

Дружески принятый, обласканный, Левъ Александровичъ все же недоумвалъ. Какая спшность была въ письмахъ и вдругъ теперь — точно онъ, въ самомъ дл, пріхалъ въ гости.