Канун

Она также заботилась о томъ, чтобы обстановка была поскоре исполнена. Для этого она часто зазжала въ магазинъ и поощряла.

И все это, въ самомъ дл, было необходимо. Левъ Александровичъ, сдлавъ распоряженія и заказы, точно забылъ обо всемъ этомъ. У него было страшно много дла и ему было не до этого.

Однажды за обдомъ онъ вдругъ вспомнилъ и сказалъ:

— Однако, надо бы справиться насчетъ квартиры. Скоро-ли ее отдлаютъ?

— Она будетъ готова черезъ три дня, — сказала Лизавета Александровна.

— Теб разв сообщили?

— Но я зжу туда каждый день. Еслибъ я этого не длала, такъ затянули бы работу на мсяцы.

— Неужели? А, вотъ я этого не зналъ… что ты тамъ бываешь… Что же, это очень хорошо! Да нужно и съ мебелью поторопить.

— Я длаю это чуть не каждый день.

— Какъ? И это?

— Да что же тутъ удивительнаго, Левъ? Надо удивляться не этому, а тому, что ты хотлъ обойтись безъ меня. Вдь это же такъ естественно, чтобы я занималась всми подобными вещами. Ты заваленъ работой, теб не до того.

И, наконецъ, были готовы и квартира и мебель. Лизавета Александровна получила объ этомъ заявленіе съ той и другой стороны и сообщила Льву Александровичу.

Тутъ Левъ Александровичъ увидлъ себя въ необходимости сказать ей о томъ обстоятельств, которое въ сущности дла не было для нея новостью.

При устроеніи квартиры все это такъ или иначе должно будетъ обнаружиться. А онъ не хотлъ ставить себя въ неловкое положеніе передъ сестрой. И наканун доставки мебели въ квартиру у нихъ былъ разговоръ.

Это было вечеромъ, часовъ въ десять. Левъ Александровичъ отпустилъ отъ себя довольно рано длопроизводителя, который былъ у него съ длами, приказалъ приготовить у себя въ комнат чай и послалъ записку Лизавет Александровн.

«Не хочешь-ли попить со мною чаю? Я свободенъ».

Лизавета Александровна, разумется, тотчасъ же пришла и начала хозяйничать за чайнымъ столомъ. Это былъ такой рдкій случай, что братъ приглашалъ ее къ себ.

При томъ же она догадывалась, что чай — только предлогъ, а что онъ хочетъ что-то сказать ей.

И Левъ Александровичъ не особенно долго подходилъ къ предмету. Онъ прислъ къ столу, взялъ налитый стаканъ чаю и сказалъ:

— Итакъ, завтра начинаютъ устраивать въ квартир меблировку…

— Да, они общали, — сказала Лизавета Александровна, чувствуя въ этихъ его словахъ начало разговора.

— Да, ну, такъ вотъ. Я и хочу сказать теб, Лиза… Есть одно обстоятельство.

Лизавета Аленсандровна замерла съ чайникомъ, наклоненнымъ надъ чашкой и возвела на брата вопрошающій взоръ.

— Есть одно обстоятельство, о которомъ я долженъ сообщить теб… Видишь-ли, я никогда не говорилъ съ тобой о моихъ отношеніяхъ къ Наталь Валентиновн.

— Никогда! — чрезвычайно твердо сказала Лизавета Александровна и отрицательно покачала головой.

— Да, но это потому, что мы съ тобой вообще какъ-то мало говоримъ о нашей внутренней индивидуальной жизни. У насъ этого нтъ… Ну, я скажу такъ: мы безъ этого отлично обходимся и это не мшаетъ нашимъ братскимъ отношеніямъ быть превосходными.

— Да, пожалуй…

— Но это возможно тогда, когда рчь идетъ о душевныхъ состояніяхъ; когда же оно переходитъ въ фактъ, сопряженный съ нкоторой перемной жизни, мы должны измнитъ этому правилу.

— Да, конечно, Левъ, — исправно подавала свои реплики Лизавета Александровна.

— Ну, такъ вотъ видишь, теперь именно и произошелъ фактъ, который внесетъ нкоторыя перемны въ нашу жизнь. До сихъ поръ мы жили вдвоемъ, теперь будемъ жить втроемъ…

— Какимъ образомъ? спросила Лизавета Александровна, и при этомъ на лиц ея не дрогнулъ ни одинъ мускулъ.

Она была совершенно готова къ этому сообщенію и даже заране знала, какъ отнесется къ нему и какъ будетъ вести себя.

— Да вдь это же ясно само собой посл того, что я сказалъ. Сюда прідетъ Наталья Валентиновна и уже прямо въ нашу квартиру.

Лизавета Александровна улыбнулась и улыбка эта была, конечно, вполн неискренняя, а потому и лишенная всякой веселости. — Какой ты, однако, хитрый, Левъ, — сказала она:- какъ это ты такъ тихонько устроилъ все: и разводъ и… и внчаніе, конечно?

— Что? Разводъ и внчаніе?

— Ну, да… Или, покрайней мр, первое…

— Ни то, ни другое, Лиза… Ты должна это знать. Нтъ ни того, ни другого.

Тогда Лизавета Александровна поставила на столъ чайникъ, который до сихъ поръ все еще держала въ рукахъ, отодвинула отъ себя подносъ съ посудой и выразительно положила на столъ об руки ладонями книзу.

— Ну, такъ я тутъ ничего не понимаю, Левъ. Я ровно ничего не понимаю! — сказала она.

Левъ Александровичъ сдлалъ слегка нетерпливое движеніе плечами. Ему было досадно, что сестра не хочетъ понять его съ двухъ словъ. Всякая другая на ея мст съумла бы это сдлать.

— Но это легко понять, надо только захотть, — промолвилъ онъ.

— Я хочу… Я очень хочу этого, Левъ, но я не понимаю….

— Я принужденъ объяснить теб. Какая же можетъ быть рчь о развод, когда дло идетъ о такомъ господин, какъ докторъ Мигурскій? Вдь ты же знаешь, что это за человкъ, и ты должна понимать это, Лиза.

— Да, по всей вроятности.

— А если такъ, то, значитъ, разводъ невозможенъ.

— Но тогда и бракъ невозможенъ.

— Совершенно врно. Онъ, дйствительно, невозможенъ.

— Но, Левъ, съ каждымъ твоимъ словомъ я начинаю понимать все меньше и меньше, — сказала Лизавета Александровна. — Ты меня извини.

— Боюсь, Лиза, что ты не хочешь понимать меня гораздо больше, чмъ не можешь. Если люди — мужчина и женщина — питаютъ другъ къ другу чувство и при этомъ не могутъ обвнчаться по причинамъ вншнимъ, независящимъ отъ нихъ, то они устраиваются иначе.

— Не вс это могутъ, Левъ.

— Я говорю о независимыхъ людяхъ.

— Да, конечно. Но человкъ, на котораго возложены почетныя обязанности сановника, не можетъ считать себя независимымъ! — возразила Лизавета Александровна.

— Лиза, если ты говоришь обо мн, то знай разъ навсегда, что я никогда не взялъ бы на себя такихъ, хотя бы и самыхъ почетныхъ, обязанностей, которыя отняли бы у меня хоть каплю личной независимости. Однимъ словомъ, Наталья Валентиновна прідетъ сюда и поселится въ нашей квартир въ качеств моей жены, — разумется, въ силу необходимости, гражданской.