Канун

— Но чтобы сдлать такую привычку, надобно имть для этого причину…

— Были причины, и есть, и будутъ… Нужно вамъ замтитъ, что чиновникъ, какой бы ни занималъ онъ самостоятельный постъ, никогда не остается безъ надзора, ни одной минуты. Тотъ самый подчиненный, который съ подобострастіемъ смотритъ ему въ глаза, ловя его взглядъ, чтобы немедленно исполнить, въ то же время есть и надзиратель его. И это не шпіонство, не вроломство, Боже сохрани! Но въ душ каждаго чиновника есть особый чиновно-моральный кодексъ и, если онъ чувствуетъ, что происходить нарушеніе его, въ немъ протестуетъ каждая капля крови. Протестъ свой онъ выражаетъ въ изумленіи, въ тонкой жалоб лишь однимъ намекомъ равному себ или подчиненному, а слово, могущее повредить, обладаетъ свойствомъ какими то невдомыми путями необыкновенно быстро распространяться и доходить до такихъ высотъ, куда обыкновенныя слова не достигаютъ. Вы, Левъ Александровичъ, можете подумать, что все это шутка, и вы вотъ усмхаетесь, очевидно такъ и думая. Но я вамъ говорю совершенно серьезно, что чиновничество это совсмъ особый міръ, управляемый особыми, далеко еще невыученными законами, и что очень важно и необходимо изучить ихъ. Это можно сравнить съ міромъ бактерій. Давно-ли то время прошло, когда никто и не подозрвалъ о ихъ существованіи, а они существовали. До Пастера и Коха, мой другъ, людей, которые врили въ существованіе этого міра, считали какими-то сектантами, если не фантазерами. И большинство мужей науки не хотли даже и слышать о томъ, что можно серьезно относиться къ этому. А оказалось, что міръ бактерій — это просто міръ чудесъ и при томъ чудесъ вполн реальныхъ… И теперь всякій гимназистъ твердо знаетъ, что это не фантазія и не сектанство, а прочно установленный научный фактъ.

— Допустимъ, едоръ Власьевичъ, но не преувеличили-ли вы, когда, длая мн приглашеніе обдать сегодня у васъ, даже понизили голосъ.

— А, вы это замтили… Нтъ, не преувеличилъ, ибо ни одно слово, сказанное тамъ, въ тхъ стнахъ, не проходитъ безслдно. Въ маленькой передней, которой вы проходили около моего кабинета, присутствуетъ чиновникъ, который все слышитъ. Онъ не подслушиваетъ, но слышитъ.

— Сквозь затворенную дверь?

— Да, сквозь затворенную дверь.

— Неужели у него такой тонкій слухъ?

— Вообще не знаю, и даже, пожалуй, наврно нтъ. Вашихъ словъ онъ, можетъ быть, и не слышалъ, но мои, о, онъ услышитъ ихъ даже и сквозь капитальную стну. Голосъ непосредственнаго начальника звучитъ для него, какъ трубный звукъ. Путемъ многолтняго приспособленія, въ душ чиновника образовались совершенно особые, людямъ другой профессіи несвойственныя струны, которыя чутко откликаются на голосъ непосредственнаго начальства. Это смшно? Но я же говорю вамъ, что сорокъ лтъ тому назадъ, когда говорились о какомъ-то невдомомъ мір бактерій, было смшно, а теперь любой студентъ естественникъ свободно отыскиваетъ ихъ подъ микроскопомъ и можетъ разсказать вамъ цлую исторію объ ихъ нравахъ, привычкахъ и жить быть… И вотъ вамъ, Левъ Александровичъ, задача, достойная вашего наблюдательнаго ума. Если хотите управлять этимъ міромъ, изучайте особые законы, по которымъ онъ живетъ.

— Все-таки я не понимаю, едоръ Власьевичъ, какое зло произошло бы если бы вашъ чиновникъ слышалъ ваше приглашеніе на обдъ.

— Никакого прямого и непосредственнаго зла, но пошла бы молва о нашихъ дружескихъ отношеніяхъ, выводы изъ этого…

— Однако, какъ все это связываетъ васъ!

— Голубчикъ мой, Левъ Александровичъ, если вы хотите, чтобы вашъ корабль плылъ по океану, вы заковываете его въ желзо и мдь, иначе онъ не выдержитъ напора волнъ, иными словами вы связываете его. Да и сами вы, ршившись плыть на корабл, разв не связываете себя его предлами и бортами? Вы не можете пойти дальше борта, потому что попадете въ море и погибнете. Но мшало ли это Колумбу и Норденшильду быть безстрашными мореплавателями и искателями новой земли?

Наконецъ, въ этотъ день посл обда у нихъ произошла настоящая дловая бесда. едоръ Власьевичъ во все продолженіе ея походилъ на профессора, который излагалъ своему слушателю положеніе того дла, къ коему былъ призванъ Левъ Александровичъ.

И Балтовъ слушалъ его съ величайшимъ вниманіемъ, не проронивъ ни одного слова. Они засидлись очень поздно.

Левъ Александровичъ пріхалъ домой, когда уже было совсмъ свтло. Правда, въ то время въ Петербург уже начались блыя ночи.

Но это не помшало ему на другой день встать своевременно и посвятитъ время визитамъ. Онъ поступилъ такъ, какъ ршилъ. Изъ всего списка, даннаго ему Ножанскимъ, постилъ только четверыхъ.

Его, конечно, знали всюду и встрчали, какъ человка исключительнаго, и внимательно всматривались въ его лицо. И оттого ли, что онъ явился со стороны, безъ обычнаго прохожденія всхъ ступеней служебной лстницы, или такъ дйствовалъ его фракъ, на мст котораго долженъ былъ красоваться присвоенный его должности мундиръ, но говорили съ нимъ въ высшей степени сдержанно и осторожно.

На слдующій день было назначено вступленіе Льва Александровича въ должность. Ножанскій сидлъ у себя дома, чмъ-то занимался за письменнымъ столомъ, но былъ очень невнимателенъ.

Почему-то онъ все прислушивался, не раздается-ли въ передней звонокъ и не идутъ-ли къ нему докладывать о приход гостя.

Было около часа и ему пора было итти завтракать. Безъ сомннія, онъ не могъ ждать къ себ Льва Александровича въ то время, когда онъ вступалъ въ должность. Онъ ждалъ кого-то другого. И вотъ торопливо вошелъ къ нему лакей.

— Ну, что тамъ? — спросилъ едоръ Власьевичъ.

— Степанъ Михайловичъ… Желаютъ на минуту…

— Ахъ, проси, проси…

Лакей исчезъ, а едоръ Власъевичъ быстро поднялся и выжидательно смотрлъ на дверь. Вошелъ Степанъ Михайловичъ. Ножанскій бросился къ нему.

— Ну-те, ну-те, разсказывайте. Ужасно меня это интересуетъ, — воскликнулъ Ножанскій, подошелъ къ нему и усадилъ его въ кресло.

Степанъ Михайловичъ Калякинъ по виду былъ человкъ незамтный — небольшого роста, худенькій, съ чрезвычайно рдкими волосами на голов, хотя еще не лысый, съ очень мелкими чертами лица. Но глаза его, небольшіе, быстрые, были очень умны.

На видъ ему было лтъ нсколько больше тридцати, а одтъ онъ былъ въ мундиръ того самого вдомства, къ которому принадлежалъ едоръ Власьевичъ. Служебное положеніе у него было странное: чиновникъ особыхъ порученій, это, конечно, довольно опредленно, но обыкновенно такіе чиновники бываютъ пріурочены къ какому-нибудь пункту. Калякинъ же оказывалъ услуги всему министерству и былъ своимъ человкомъ во всхъ департаментахъ.

Ножанскій еще при самомъ переход Калякина изъ училища правовднія на службу, отмтивъ его, какъ человка способнаго, умнаго, приблизилъ къ себ.

На этотъ разъ онъ не только догадывался, что Калякинъ придетъ къ нему, но даже ждалъ его.

Дло было очень просто. Наканун Калякинъ былъ въ министерств, было упомянуто о завтрашнемъ вступленіи Балтова въ должность. едоръ Власьевичъ высказалъ, что его ужасно интересуетъ, какъ это выйдетъ, и Калякинъ сейчасъ же предложилъ свои услуги бытъ тамъ и немедленно свои впечатлнія привезти ему.

— Ну-те, ну-те, говорите же! — нетерпливо восклицалъ Ножанскій.

— Интересно, очень интересно, ваше высокопревосходительство, — сказалъ Калякинъ своимъ чистенькимъ, яснымъ, но слабымъ голосомъ, и его тонкія губы сложились въ умную и чуть-чуть ядовитую усмшку. — Во-первыхъ, его превосходительство, господинъ директоръ департамента, изволилъ явиться не въ мундир, а въ сюртук.

— Что вы? Да неужели?

— Такъ точно, ваше высокопревосходительство, — полукомически подтвердилъ Калякинъ. — Тогда какъ весь департаментъ былъ бронированъ мундирами.

— Такъ это значитъ, что ему не успли сдлать… Его подвелъ портной… Но позвольте, однако… Вдь онъ вчера длалъ визиты. Не длалъ же онъ ихъ во фрак?

— Именно длалъ ихъ во фрак…

— Откуда вы знаете, Калякинъ?

— Какъ откуда? Вдь я же хорошо знакомъ съ Полтузовыми. Вчера обдалъ у нихъ. А у Полтузова, Андрея Алексевича, онъ былъ. Ну, и вотъ Андрей Алексевичъ за обдомъ разсказывалъ, что Балтовъ былъ у него во фрак. Это ново. Онъ начинаетъ крупной реформой… Одинъ мой пріятель уже сказалъ, что, если чиновники начнутъ ходить во фракахъ, то не будетъ никакой разницы между чиновникомъ и адвокатомъ, а этого никакъ невозможно допуститъ.