Король

– День Благодарения Духовенства. Пойдет. Уже в пути.

– В пути?

– Да. Мне нужно напиться. Я подавлен, несчастен и зол. А ты сказал, что я не могу пить, если только не праздную что-нибудь. Мы с тобой может вместе отпраздновать День Благодарения духовенства. И ты должен мне. Я уничтожил Первого Пресвитерианца ради тебя.

– Я должен тебе?

– Oui.

Сорен молчал. Кингсли ждал.

– В доме священника в девять, - сказал Сорен.

– Ты тоже хочешь отметить?

– Я священник, влюбленный в шестнадцатилетнюю девушку. Возьми бутылку побольше. Мы ее вылакаем.

Глава 36

Кингсли лежал на полу с почти пустой бутылкой «Пино нуар» в одной руке и полным бокалом в другой. Сорен сидел за роялем и играл знакомую мелодию. Он был в джинсах и черной футболке, и, если бы Кингсли смог игнорировать кресты на стене и Библии на столе, то мог почти забыть, что Сорен священник. Освещенная лампой комната пульсировала в такт музыке. Отрывок закончился, и Сорен развернулся на скамье.

– Хорошая песня, - сказал Кингсли, салютуя бокалом вина.

– Понятия не имею, что это такое, - ответил Сорен. – Я услышал ее, когда навещал тебя в госпитале. Я провел последнюю неделю, пытаясь придумать мелодию. Она тебе знакома?

– Называется «Purple Rain».
– У Сэм был этот диск. У нее была огромная музыкальная коллекция, один день он приходил домой под Принса, а на следующий под Nine Inch Nails. Однажды в дождливый четверг он застал ее и Блейз танцующими под песню «Шалтай-Болтай».
– Я куплю тебе копию.

– «Purple Rain»? Кто композитор?

– Мужчина под именем Принс.

– Принс? Он настоящий принц?

– Я так не думаю. Но разве я настоящий король?
– спросил Кингсли и пренебрежительно пожал плечами.
– Пфф.

– Пффф?
– повторил Сорен.
– Пффф? Это по-французски что-то значит?

– Это пфф на французском, - объяснил Кингсли.
– Где ты достал рояль? Ты священник без денег.

Сорен поднял свой бокал.

– Я рассказал своей сестре Элизабет, как наш дорогой отец пытался отговорить меня с помощью «Дукати» от поступления в семинарию. Она сказала, что купит мне «Стейнвей», если меня посвятят в сан. Я подумал, что она шутит. Рояль появился в июне.

– Ах... Элизабет. Ты все еще разговариваешь с ней?

– Она моя сестра, а не бывшая подружка.

– А это, mon ami, спорный момент, - сказал Кингсли, наблюдая, как бордовая жидкость кружится в бокале.
– Вы хорошо ладите, ты и она? Ты и ее? Черт, ненавижу английский. Tu et elle.

– Мы... лучше. Мы стараемся не находиться в одной комнате вместе. Слишком много воспоминаний.
– Он уставился на вино, словно в красное зеркало.
– Но мы разговариваем по телефону раз или два в месяц.

– Насколько ты пьян?
– спросил Кингсли, поднимая голову, чтобы посмотреть на Сорена. Комната под Кингсли плыла, и он мог поклясться, что слышал шум океана.
– Я что, на лодке?

– Пять.

– Я на пяти лодках?

– Нет, я пьян на пять. Ты не на лодке.

– Пять?

– По шкале от одного до пяти.

– День Благодарения Духовенства...
– сказал Кингсли.
– И почему я раньше не отмечал этот праздник?

– Он был придуман в прошлом году.

– Это все объясняет.
– Кингсли перекатился и скрестил ноги. Он сел рядом с камином, в котором не было огня. В этом была какая-то символика, какой-то смысл. Если бы он был трезв, то понял бы. А поскольку это было не так, он просто решил разжечь огонь.
– У тебя есть зажигалка? Я оставил свою дома.

– Тебе запрещено разводить огонь, когда ты так пьян, что думаешь, будто находишься на лодке.

Сорен встал и подошел к Кингсли. По крайней мере, Кингсли так думал. Сорен протянул ему руку, и Кингсли пожал ее.

– Я не руку просил, Кингсли. Я забираю у тебя бутылку вина.

– А вот это больше похоже на тебя, - сказал Кингсли, вынимая свою руку из хватки Сорена и заменяя ее бутылкой.
– Держать за руку никогда не было в твоем стиле.

– Я держал тебя за руку, - напомнил Сорен.
– Не так ли?

– Ты держал меня за запястье, - поправил Кингсли.
– И чуть не сломал его.

– Запястье - это часть руки, - возразил он без малейшего намека на раскаяние. Сорен отнес бутылку на кухню.

– Я не жаловался. Мне нравилось. Ты можешь сломать мое запястье, когда захочешь.

– А сейчас ты говоришь на русском. Подумал, что тебе стоит знать, если ты сам не осознаешь.

– А ты говоришь на английском, - ответил Кингсли.

– И?

– Ты говоришь на нем с британским акцентом.

– Разве?

– Ты говоришь, как Джон Мейджор.

– Сколько градусов в этом вине?
– спросил Сорен, изучая бутылку.

Кингсли мысленно переключил мозг обратно на английский. Он надеялся, что получилось.

– На каком я сейчас говорю?

– На английском, - ответил Сорен.
– Более-менее.

– Bon. И нельзя так делать. Нельзя наливать «Пино» в бокал с «Каберне Совиньон». Это хуже инцеста.

Сорен проигнорировал его и закончил выливать остатки своего «Пино» в бокал с «Каберне».

– Могу я спросить, на какое направление указывает твой моральный компас? – задал вопрос Сорен, вернувшись в гостиную и снова усевшись в кресло. Кингсли махнул в ту сторону, куда указывал его моральный компас.

– Я так и думал, - ответил Сорен.

– Мне нравится твой дом, - похвалил Кингсли, оглядываясь по сторонам.
– Он похож на дом маленького волшебника.

– Спасибо. Ты так считаешь?

– Он небольшой и симпатичный, и у тебя есть деревья. Что это за слово? Уютный.

– Хюгге, - ответил Сорен.

– Никакого датского, - попросил Кингсли.
– Что угодно, кроме датского.

– Ja, датский. Слово, которое ты ищешь, это хюгге. Уют, комфорт и быть окруженным друзьями и семьей. Хюгге.

– Я пытался учить датский. Злой язык.

– Не самый простой язык для изучения, - согласился Сорен.
– Даже другие скандинавы испытывают трудности. Они хотели, чтобы ты выучил его ради работы?

Сорен сделал подозрительное ударение на слове «работа». Кингсли не винил его за это.