Кукомоя

– А вы в помощниках у него числитесь, что ли? – поинтересовался Антон.

– В помощниках я числюсь при церкви, на общественных началах, так сказать. В свободное время прихожу, помогаю отцу Федору управляться по хозяйству: дров наколоть там, двор подмести, починить что-то, если требуется. И вот, пришел я сегодня, а там – мать честная! – будто мамаево нашествие пронеслось или того хлеще: двери искорежены, щепки кругом… И Денисыч с оперативниками следственные действия проводит, значит. Оказалось, что этой ночью кукомои на храм напали. Вот как думать после этого, что они люди? Разве люди станут в храм ломиться? Красть там нечего, а какой еще может быть интерес? Только поганая нечисть на такое способна, не дает ей покоя, что в храме молитвы к Господу возносятся… Но это мое мнение, а Денисыч сказал, что мотивы у преступников бывают разные и его дело – нарушителей задержать, а с мотивами пусть суд разбирается. К тому же следы там были вполне человеческие. Много следов! Оперативники все окрестности прочесали, но никого не нашли и решили по деревням проехаться. Уехали они, и Денисыч вместе с ними укатил на своей «Ниве», а у него зажигание барахлило, поэтому заглох он через пару километров и людей за мной послал: знает же, что я автомеханик. Машину я ему чуток подшаманил и дальше вместе с ним поехал: вдруг его старая тарантайка опять заглохнет? В общем, так я и подключился к расследованию. Доехали мы, значит, до Митькино, оттуда направились в Любавино, а потом в Петушки. Нигде люди о кукомоях не слыхивали и ряженых людей не видели! Колесили мы по полям и лесам, где на машинах, а где и пешком, искали следы да не нашли. Стали уже возвращаться, и снова «Нива» у Денисыча заглохла, причем совсем недалеко отсюда, под Совиной горой. Пока я с зажиганием ковырялся, ребята из опергруппы разбрелись по окрестностям и наткнулись на заброшенное поселение – несколько изб прямо посреди леса, похоже на охотничью заимку в запустении. На первый взгляд, ничего странного, но потом кто-то заметил там корзинку, полную разной снеди – сахар, мука, конфеты, печенье, и все это свежее, судя по датам на упаковках. Откуда, спрашивается, на старой заимке свежие продукты? Допустим, кто-то из охотников побывал там и оставил припасы, так у них положено, но, насколько я знаю, в наших лесах давно уж никто не охотится. Можно было бы подумать, что корзинку в избушке оставил кто-то заезжий, не из наших краев, так ведь в той корзинке был чайник, какие у нас в «Универсаме» продают! Чайник особенный, почти что бракованный. Носик у него слишком низко расположен, доверху не набрать, иначе, чуть качнешь, и вода выливается. У меня тоже был такой, но недолго: я, как обварился кипятком из него, так сразу же и выбросил к чертям. Конечно, такие чайники могут и в других местах продаваться, но, согласись, нечасто бывают подобные совпадения. Денисыч корзинку эту забрал, собирается теперь опросить наших селян, может, кто-то в ней свою вещь признает. Там ручка изолентой перемотана, несколько прутьев сломано. Глядишь – и появится зацепка, а следом и ниточка потянется.

– И куда же, по-вашему, может потянуться эта ниточка? – спросил Антон, не улавливая связи между корзинкой и кукомоями. Слушая Витьку, он поедал землянику из туеска. Ягоды были такими вкусными, что у него даже настроение слегка улучшилось, и сложившаяся ситуация казалась уже не такой удручающей.

– Ну как же! Если кто-то из наших принес на заимку продукты, для этого должна быть веская причина. Люди-то боятся в лес ходить, а избушки стоят в самой что ни на есть глухой чащобе! Странно это все, очень странно… – Витька опустошил вторую банку тушенки, и его внимание переключилось на туесок с земляникой:

– Сам, что ли, собирал?

– Ага, – соврал Антон, не желая рассказывать ему о лесной чаровнице. – Угощайтесь!

– Точно, сам? – недоверчиво переспросил Витька, глядя на ягоды с таким видом, словно видел на них скопище насекомых.

– А что тут удивительного? Пошел по лесу прогуляться и насобирал.

– Наши люди в лес по ягоды не ходят! – Витька покрутил головой. – Ни по ягоды, ни по грибы. Все пуганые, нечисти боятся! Но дары от нечисти все ж принимают, да и сами ей подношения делают – задабривают, значит. Взять хотя бы ту корзинку, что на охотничьей заимке нашли. Я, как увидел ее, сразу про подношения подумал. Мне даже кажется, что это Дуськина корзинка!

– Дуськина? – переспросил Антон, не понимая, о ком идет речь.

– Ну, Евдокии Егоровны, соседки твоей! Ты еще ее до дому подвозил после того, как мы твой джип из колеи вытолкали. Для меня-то она Дуська, я ж ее с детства знаю.

– А, вон оно что!

– Так вот, на днях я видел, как Дуська с похожей корзинкой по улице шла, и тоже ручка была синей изолентой перемотана!

– А такие корзинки, случайно, в «Универсаме» не продаются? – иронично поинтересовался Антон.

– Нет, там ручная работа, сразу видать! – заверил Витька, поднимаясь из-за стола. – Пойду я до дому, спасибо за обед! – И он направился к выходу.

Антон с трудом скрыл ликование, ему хотелось поскорее остаться в одиночестве, чтобы осмыслить произошедшее и подумать, как быть дальше. В дверях Витька замешкался, зашнуровывая ботинки, и сообщил как бы между делом:

– А Дуська, насколько я знаю, тоже подношения кукомоям делает. Они, те, кто нечисти кланяется, алтарей по всей опушке понаделали и дань туда носят! Демонопоклонники тупоголовые, не понимают, с кем заигрывают! Нечисть пряниками умасливают, дуралеи! Ты с ней поосторожнее, с соседкой! – Витька кивнул в сторону дверного косяка, вероятно, подразумевая Евдокию Егоровну. – Шибко ей не доверяй! Кто знает, что у нее на уме? Может, у нее и ума-то своего уже не осталось, все мысли ей в голову нечисть вкладывает! Нечисти только и надо, чтоб человека сгубить, заставить согрешить, да так, чтобы груз греха намертво его душу придавил. И горе тем, кто рядом с этим грешником окажется да под руку ему попадется!

Наконец Витька ушел, и Антон вздохнул с облегчением, но собраться с мыслями не получалось: в голове все еще звенел резкий надтреснутый Витькин голос. Антон прошел в гостиную и присел на диван. Тот продавился под его весом, и фотоальбом, по-прежнему лежавший там раскрытым, сполз к его ногам, ткнувшись в бедро острым углом. Антон хотел закинуть его на спинку дивана, но вместо этого взял и положил к себе на колени, заинтересовавшись одним из снимков. На снимке был отец Федот – стоял с высоко воздетыми в молитве руками, и яркий сноп солнечного света падал на него из окна.

С руками отца Федота было что-то не так.

За стенами дома вдруг завыл ветер, и оконное стекло в комнате задрожало от удара ветки, хлестнувшей по нему. Антон вздрогнул, и альбом, соскользнув с колен, упал на пол и закрылся. Казалось, некая злая сила помешала Антону разглядеть этот снимок, словно там заключалась какая-то тайна. Упади альбом секундой раньше, Антон бы не успел увидеть одну деталь и, возможно, никогда бы не заметил ее впоследствии. Скорее всего, он еще долго не заглянул бы в этот альбом, потому что все его мысли были заняты свалившимися на него проблемами. Но он успел, увидел, и теперь сердце его билось гулко и тяжело от страшной догадки, пронзившей мозг. Догадка была настолько шокирующей, что Антон готов был найти увиденному другое объяснение, не в силах поверить в то, что пришло ему на ум. Подумав, что на снимке мог быть какой-то дефект (например, капнули чем-то, и образовалось пятно, размывшее изображение), Антон подобрал альбом и начал торопливо переворачивать страницы, но ему никак не удавалось найти тот самый снимок.

Как назло, видимость стремительно ухудшалась: дневной свет тускнел, съедаемый тенью набежавшей грозовой тучи. Над крышей дома прокатился громовой раскат, похожий на злобное рычание собаки, у которой отбирают лакомую кость. Когда нужный снимок наконец нашелся, в комнате потемнело так сильно, что Антону пришлось воспользоваться фонариком, встроенным в корпус телефона: пользоваться электричеством во время грозы он не рискнул – неизвестно ведь, в каком состоянии находится старая электропроводка. Направив яркий луч света на отливающую желтизной черно-белую фотографию, он всмотрелся в нее и убедился в том, что все увидел правильно.

На левой руке отца Федота не хватало одного пальца – полностью отсутствовал мизинец, и хорошо было видно, что никакое пятно его не размыло. Но, насколько помнил Антон, у священника, с которым он виделся в церкви, все пальцы были на месте! Это могло означать только одно: священник не был отцом Федотом, но по какой-то причине выдавал себя за него. С лицом, искаженным ожогами до неузнаваемости, обмануть селян не составляло труда, да и голос мог измениться из-за ожогов на горле. Ну а на пальцы, скорее всего, никто из прихожан и внимания не обращал.

Антон полистал альбом в надежде отыскать еще снимки, на которых была бы хорошо видна рука отца Федота с отсутствующим мизинцем, но таких не оказалось, нигде больше эта часть его кисти не попала в кадр. Лишь одна фотография в альбоме доказывала, что священник в церкви, называющий себя отцом Федотом, самозванец. Поочередно вынув уголки из прорезей в альбомной странице, Антон осторожно извлек из альбома хрупкий от времени кусочек картона с запечатленной на нем особой приметой и поискал взглядом, во что бы его завернуть. Ничего подходящего на глаза не попалось, и он порылся в ящиках комода. В одном из них нашлась стопка почтовых конвертов. Поместив снимок в конверт, Антон хотел было позвонить участковому и договориться о встрече, чтобы передать ему свою находку, но внезапно засомневался: а вдруг он ошибается и просто не заметил отсутствия мизинца у священника, с которым виделся в церкви? Может быть, ему только кажется, что у того все пальцы на месте? Он ведь не присматривался к его рукам. Не хотелось бы оказаться в неловкой ситуации! Лучше уж убедиться наверняка, чтобы зря не беспокоить участкового. Вот только для посещения церкви сейчас не самое лучшее время: гроза разгулялась в полную силу, и дождь хлынул стеной. С потолка в доме снова закапало, и ручьи еще не заструились по полу лишь благодаря ведрам и тазам, расставленным в нужных местах.

Антон прошелся по комнатам, охваченный азартом сыщика, нацелившегося раскрыть преступление века. Желание узнать, все ли пальцы у действующего священника на месте, не давало ему покоя, и он кружил и кружил по дому, уставившись в пол, словно там могли найтись ответы на его вопросы. Внезапно у него возникла идея заглянуть в гости к Евдокии Егоровне и поискать ответы в ее семейном фотоальбоме: судя по тому, как охотно та рассказывала ему о фотографиях, выставленных в ее шкафу, фотоальбом она, скорее всего, тоже для него достанет, стоит лишь попросить.