Кукомоя

Глядя на Евдокию Егоровну, Антон заметил, что на ее круглом добродушном лице то и дело мелькает выражение самодовольства, которое она всеми силами пытается скрыть. Выглядело это так, будто ей нравилось говорить о неблаговидных поступках своих непутевых подруг, и чем дольше она о них говорила, тем добродетельнее казалась самой себе на их фоне.

– А вы не помните, как звали приятеля Савелия Горохова? – спросил Антон, хотя и не испытывал желания это узнать. Личность биологического деда его не очень-то интересовала (ну испарился и испарился), просто хотелось направить словесный поток Евдокии Егоровны в другое русло, чтобы она перестала упоминать его бабушку. Почему-то ему это было неприятно.

– Приятеля? – Споткнувшись на полуслове, хозяйка растерянно заморгала с обиженным видом человека, которому исподтишка поставили подножку. – Кажется, Антонина не называла его имени. Вот Савелия я сразу вспомнила, а этого не могу. Думаю, она не сказала. Да и зачем тебе его имя? Человек он, видать, барахло: не только Тоньку бросил, но и друга своего, Савелия, не поддержал, хотя мог бы дать показания в его пользу. Но, насколько мне известно, фраера этого так и не нашли. Ох, что-то я заболталась, а там ведь ужин стынет! – спохватилась она, поднимаясь из-за стола. – Ты пока альбом полистай, а я мигом на стол накрою!

Евдокия Егоровна вышла из гостиной, и какое-то время Антон разглядывал фотографии в альбоме, наслаждаясь наступившей тишиной, которую нарушали лишь свист ветра за окном да шуршание пергаментных страниц, вложенных между картонными альбомными листами. Размеренная сельская жизнь, запечатленная на снимках, медленно потекла перед его глазами: вот юная Евдокия собирает яблоки в саду, вот она с подругами идет по проселочной дороге, а вот толпа молодежи собралась на крыльце какого-то здания, похожего на клуб; смеющиеся лица и радостные взгляды, полные надежд, и лишь одно лицо выделялось среди прочих утонченной красотой и выражением надменной снисходительности – это было лицо Глафиры. Стоило Антону посмотреть на него, и все остальные лица стали казаться ему тусклыми и неприметными, как полевые цветы рядом с садовой розой. «Эта девушка собиралась замуж за самого лучшего парня в поселке, – подумал он. – Интересно, зачем ей понадобился Савелий Горохов? Просто решила развлечься от скуки? Как-то глупо. Хотя бытует мнение, что зачастую красавицы не блещут умом, и Яна – яркое тому подтверждение».

Вспомнив о пропавшей невесте, Антон с тревогой взглянул в окно, обсыпанное дождевыми каплями. Где она сейчас? Что с ней? Без особой надежды он набрал номер ее телефона и слушал длинные гудки до тех пор, пока те не прекратились. На душе заскребли кошки. Перед его мысленным взором закружились розыскные ориентировки с фотопортретами пропавших девушек, среди которых мелькнуло и лицо Марины Завьяловой, найденной им в лесу прошлым утром. В его памяти всплыли слова участкового:

«…на вскрытии обнаружилось, что у нее языка нет… отрезан у нее язык, и давно…»

В воображении Антона лицо Марины Завьяловой вдруг исказилось, превратившись в лицо Яны, и угрызения совести вновь атаковали его мозг, но отступили в момент появления в гостиной хозяйки, с гордым видом проследовавшей к столу с дымящимся блюдом в руках.

– А вот и ужин! – провозгласила Евдокия Егоровна, торжественно водрузив блюдо в центр стола. Затем она захлопнула лежавший перед Антоном фотоальбом и, подхватив его, убрала куда-то.

– Вообще-то я еще не досмотрел, – возразил Антон, но Евдокия Егоровна, вместо того чтобы вернуть альбом, поставила перед ним чистую тарелку.

– Да на что там смотреть?! Давай-ка лучше ешь, а я тебе историю Глафиры доскажу.

История Глафиры интересовала Антона меньше всего, но Евдокию Егоровну уже было не остановить.

– Так вот, вернулись, значит, из города наши девки с позором, – продолжила она, выкладывая на тарелку Антона нежно-розовый кусок зайчатины. – Неизвестно, кто разнес слухи о той вечеринке по всему поселку – может, мать Олега кому-то сболтнула, а может, и Глафира с Антониной язык за зубами не удержали, но только любовные похождения наших неудачливых профурсеток обсуждали на каждом углу, будто ничего важнее больше не было.

Евдокия Егоровна все говорила и говорила, изливая свое негодование с все возрастающим апломбом, и вскоре переключилась с Глафиры и Антонины на других сельчан, охотно рассказывая о чужих пороках и недостатках. Антон расправился с едой и заскучал, с трудом сдерживаясь, чтобы не зевнуть.

– А уж когда у Тоньки пузо на нос полезло, такое началось! Разве что пальцем на девку не показывали! – вещала Евдокия Егоровна, словно позабыв о том, что говорит о бабушке своего собеседника и такой пренебрежительный тон может задеть его чувства. – Хороший Петр был мужик, взял Тоньку под свое крыло, а то ведь у нее глаза стали совсем страшные! Я, бывало, как гляну в них, а там одно отчаяние и никакой жизни, аж сердце заходится. Петр, видать, тоже это заметил да сжалился над ней и повел под венец… вместо меня… – Последние слова Евдокия Егоровна произнесла прерывисто, с горестным придыханием, и глаза ее подозрительно заблестели, словно от набежавших слез.

Антон догадался, почему дед Петр оказался единственным, о ком Евдокия Егоровна отзывалась лестно, не упомянув ни одного недостатка: она сама метила на место его жены. Это обстоятельство объясняло и тот факт, что Евдокия Егоровна никогда не заглядывала в гости к Горынским: скорее всего, она не хотела видеть Антонину в качестве хозяйки в доме Петра, чтобы лишний раз не бередить себе душу.

– В общем, обвенчались они, и утихли разговоры, как отрезало, – продолжила Евдокия Егоровна и шумно шмыгнула носом. – Вслед за ними и Глафира с Олегом собрались свадьбу сыграть, тоже венчание в церкви заказали, но тут без скандалов не обошлось: родители Олега решительно воспротивились этой женитьбе и даже попросили отца Федота, чтобы тот не проводил обряд венчания. Отец Федот сказал, что не может отказаться венчать брачующихся, но пообещал побеседовать с женихом и невестой по отдельности и посоветовать им пройти испытательный срок, чтобы убедиться в крепости своих чувств друг к другу. Но куда там! Олег никого не слушал – ни отца Федота, ни родителей, ни друзей, которые тоже пытались удержать его от рокового шага. Он со всеми перессорился, даже в драку лез! Дерганый стал, злой, как будто подменили человека. Я вот думаю: уж не приворожила ли его Глафира? Может, к бабке сходила за приворотом, а может, сама была ведьмой, кто знает… Такая красота от Бога быть не может, ведь ты сам видел, какие у нее глаза дьявольские!

– А можно мне еще немного альбом полистать? – попросил Антон, надеясь добраться до свадебных снимков и разглядеть пальцы священника.

– Неужто и на тебя чары Глафиры подействовали? Ведь на нее, чертовку, хочешь полюбоваться? – усмехнулась Евдокия Егоровна, но все же выполнила его просьбу, и альбом вернулся на стол. – Говорю же, дьявольские у нее глаза, даже на фотографии ее взгляд колдовской силой обладает!

– Ну почему сразу на нее? – возразил Антон, склоняясь над альбомом. – Просто интересно посмотреть, как люди раньше жили.

– Что ж, посмотри… Только Глафиру не ищи: нет ее дальше в альбоме.

– Как нет?

– Сгинула она в день свадьбы, будто испарилась! Вот еще одно доказательство ее ведьмовской породы: Божья благодать для ведьм губительна, обряд венчания им не вынести. Или, может, во время чтения молитв открылась ей вся мерзость ее сущности. Коснулся ее Божий дух, и узрела она в душе своей черный след, оставленный греховными деяниями, осознала себя блудницей и преступницей: ведь, как-никак, человека оклеветала, в тюрьму упекла! Видать, стыд ее обуял да изнутри дотла выжег, так что и следа от нее не осталось!

– Красиво излагаете, Евдокия Егоровна, но ведь так не бывает! Как это – и следа не осталось? – Антон скептически покрутил головой, продолжая переворачивать страницы альбома.

– А так! Исчезла она самым роковым образом! Почитай, на виду у всех исчезла, будто в дыму растаяла!

– В каком дыму? – машинально переспросил Антон не столько из любопытства, сколько для поддержания разговора. Его внимание сосредоточилось на снимке с изображением брачующихся Евдокии Егоровны и Пал Палыча, над головами которых зависла рука священника. Все пальцы на этой руке, включая мизинец, были на месте, и теперь Антон пытался понять, какая это рука – левая или правая, потому что целиком священник в кадр не попал. В данный момент загадочное исчезновение Глафиры интересовало его куда меньше, чем рука священника.