ЛЮБЛЮ

дан и кайло, коим, видимо, и был учинён весь этот разгром.

В спальне, куда Степана привёл Черногуз, кровати не было, и

вообще ничего не было, кроме двух человеческих тел, лежащих на

полу, накрытых простынями. Подойдя к одному из тел, Черногуз стя-

нул простынь и Степан увидел мёртвую Жанну с четырьмя пулевыми

ранениями, с запёкшейся кровью и с чуть заметной ссадиной на лбу.

Не говоря ни слова, не спрашивая разрешения, Степан кинулся к дру-

гому телу и, только убедившись, что под простынёй не Максим, а

Марсель, позволил себе спокойно отдаться рвотным позывам. Его

тотчас стошнило.

Марсель был мёртв и так же, как у Жанны, имел следы от четы-

рёх огневых ран в области живота.

– Я Константину всегда говорил, что он подлец, – вдруг неожи-

данно высоким слогом и высоким голосом, заговорил Черногуз. – А,

тебя, Степан, я всегда ценил и считал первым из всех. Хотя, положа ру-

ку на сердце, надо сознаться, что ты хуже худшего, а Константин про-

тив тебя чистое золото. Скверно было, что он бабник, и что она к нему

бегала. Путалась она с ним. Бодя видел, что даже по городу обнявшись,

гуляли. Ну, что ж, пущай всегда будут вместе.

Больше Черногуз ничего сказать не смог, на него напал внезап-

ный чих. Он стал чихать и, не говоря более ни слова, жестом показав,

что надо уходить, пошёл прочь из спальни. Степан последовал за ним

и, пройдя комнату, лежащую в руинах, догнал дядю в кабинете.

Дядя уже не чихал и не подбрасывал, как прежде, перья в воз-

дух, стоял лицом к окну и расчёсывал свой «ёжик» редким гребнем.

Заметив Степана, он кинул гребень на стол, подошёл к нему и,

касаясь рукой плеча, заговорил:

– Ты был совсем маленьким, не помнишь. Я приезжал к Филип-

пу, к сестре Ирине. Ты сидел на крыльце и играл с муравьём.

Я сказал – дай поглажу. Брехал. Задавить хотел. А ты не дал, и гово-

– 432 –

ришь: нельзя, он маленький. Муравей в трещину спрятался, а ты мне

шепчешь: домой пошёл, детям кашу варить.

Корней Кондратьевич с тоской в глазах посмотрел на молчавше-

го Степана и вдруг, сказал:

– Кот сбежал. Плохая примета. А у меня ведь тоже был сын. Не

знал об этом? Знай. Баба мне родила. У неё своих трое было, так она,

дура, ещё рожать вздумала. Сам я у неё роды принимал. Сын мой в

рубашке был, весь в плёнке родился. Счастливый, значит. Я его, как

он был, в ватное одеяло закутал, снёс в сад и там под яблоней зарыл.

Своими руками, своими руками...

– Там в спальне... Их... Это ты? – Еле слышно спросил Степан,

чувствуя, как по позвоночнику побежала холодная струйка пота.

– Бодя, – передразнивая его, отвечая таким же шёпотом, сказал

Черногуз и, сходив в проходную комнату, вынес оттуда коричневый

кожаный чемодан.

– Всё, что мог, для тебя я сделал. Что обещал, выполнил, – гово-

рил Корней Кондратьевич, будто отчитываясь. – Прощай, не помни

зла. На, возьми и иди, – он пододвинул к племяннику чемодан. – Тут

и тебе, и твоему лейбшему корешу.

Степана долго уговаривать не пришлось. Не прощаясь, стараясь

не глядеть в сторону дяди, он взял чемодан и не пошёл, а побежал

прочь из этого дома. Только выскочив на улицу, он ощутил в полной

мере тяжесть своей ноши. Когда нёсся по лестницам, чемодан казался

невесомым.

Фёдор, выйдя от Черногуза, провёл в одиночестве минут два-

дцать. Начиная беспокоиться, он собрался было снова зайти узнать,

что за причина задержки, как вдруг навстречу выбежал Степан.

Степан бежал с большим, тяжёлым чемоданом. Пробежал мимо

него и только сделав ещё шагов пять-шесть, остановился.

– Это нам, на двоих, – пояснил он, когда Фёдор подошёл. – Да-

вай посмотрим, что там и сразу же пойдём. Ты только помни, что нам

скорее отсюда надо уходить.

Степан присел на корточки, положил чемодан на бок и открыл

крышку. В чемодане поверх всего лежала бархатная, малиновая ска-

терть с бахромой по краям. Откинув её наполовину и увидев золото в

– 433 –

слитках (слитки были в форме ванночек), Степан сразу же схватил два

из них и стал запихивать в боковые карманы пиджака.

– Не тащить же чемодан через весь город, – так он объяснил

свои действия, встретившись глазами с Фёдором. Он, конечно, пре-

красно видел, но не хотел замечать того, что слитки лежали на про-

зрачном пакете, в котором находились золотые коронки и даже целые,

литые челюсти, некогда помогавшие кому-то пережёвывать пищу, а

теперь обратившиеся в золотой лом.

– Брось, – сказал ему Фёдор, – пойдём отсюда.

– Как это - брось? Нет. Слитки, в любом случае, возьмём, – воз-

разил ему Степан и, поднявшись, отбросил ногой скатерть со второй

половины чемодана.

От увиденного оба пришли в оцепенение. Там, во втором углу,

на горе из бриллиантов, изумрудов, рубинов и жемчуга лежала отре-

занная голова. По белым ресницам на одном глазу друзья сразу же

угадали, что голова эта была когда-то на плечах у Богдана. Степан и

Фёдор молча глядели то на голову, то друг на друга. Первым в себя

пришёл Фёдор, он отшатнулся от чемодана и стал Степану говорить:

– Брось! Брось, тебе говорю!

Степан достал слитки из карманов, один кинул на землю, к че-

модану, а другим попытался разбить окно кабинета, находящееся на

третьем этаже. Слитки были весом то ли восемь, то ли девять кило-

граммов. Слиток не долетел, ударился о стену дома и упал. Раздоса-

дованный Степан, споткнувшийся к тому же о чемодан, не выдержал

и во весь голос крикнул:

– Ты мне не дядя! Ты гад! Я не хотел! Не просил тебя!