Мать (CИ)

Тёмное мстительное чувство подкралось к нему. Надо, надо рассчитаться с обретённой мамашей за небрежение.

Царь Эдип, о котором он читал в курсе античной литературы, рассмеялся из глубин своей замшелой эпохи.

Глава шестая

Иван Беспросветов

Шел в вечное лето

Он видел, что нужно

И помнил, кем был

Он видел окопы

Охотничьи тропы

Промозглую слякоть

И запах могил

Он ждал вдохновенья

Как солнца - растенье

Он нес в себе пламя

Он верил и жил

Вокруг была темень

И подлое племя

И колья, и цепи

И скрежет стропил

Он видел измены

Кровавые сцены

Времен перемены

И зависти ил

По трубам и трупам

Сквозь слабость и ступор

Он шел безоглядно

Он ждал и любил

И сквозь колесо времен

Сквозь смену лиц и имен

Сквозь тьму тупиковых путей

Сквозь паутину страстей

Он шел расшатать твердь

Он шел победить смерть

– Я оккупацию на Северном Кавказе провёл, - сказал Яблоков, держа в правой руке пластиковую рюмку с бултыхающейся на дне водкой, а левой поддевая дольку лимона.
– В Ессентуках.

– А вы разве не в Омске жили?
– спросил Гаев, отпивая вино из одноразового стаканчика.

В институте был присутственный день - первый после праздников. Отмечали День победы. На сдвинутых столах меж разложенных бутербродов с копчёной колбасой и сыром феодальными башнями среди крестьянских полей торчали бутылки с вином, водкой и шампанским. На подоконнике, прислонённая к горшкам с какими-то буйно разросшимися растениями, лежала коробка с шоколадными конфетами - подарок от дирекции. Возле неё, стервятниками зависнув в ожидании атаки, расположилась женская часть отдела - четыре остепенённые дамы. Две из них сидели на стульях, две - на краешках столов. Они увлечённо перемывали кости мэру, заодно поругивая и правительство. Поодаль примостился одинокий профессор, специалист по внешней политике России при царе Михаиле Фёдоровиче - медитировал, неторопливо цедя стоявший перед ним дешёвый коньяк. За его спиной, размахивая бутербродами, как дирижёрскими палочками, двое немолодых кандидатов наук спорили о перспективах независимого Косова.

– В Омске мы жили до войны, - просипел Яблоков, залпом выпив водку.
– А как отца взяли, он на свидании с мамой сказал ей: "Уезжай отсюда. Обо мне не думай". Он-то понимал уже, что происходит... Ну, это другая история. Я её расскажу как-нибудь в другой раз, за бутылкой водочки... А в Ессентуках мама устроилась учительницей в школу. Когда немцы пришли, из всех учебников портреты вождей велели вырвать. И превратили библиотеку в склад. Все книжки выбросили, а потом сожгли. Я оттуда, помню, Жюля Верна успел вытянуть. И Беляева. Мне-то - радость. Я ж не понимал, что это значит. К маме прибежал с этими книгами - счастливый!
– ору: "Вот, смотри, что я нашёл". Ха-ха! Что вы так смотрите?

– Нет, ничего, - сказал Гаев, отводя взгляд.

На миг почудилось, что Яблоков повторяет маманин рассказ о войне. Странное чувство.

– Удивительно, да? Ха-ха! Ещё помню, как в наш город кабардинцы вошли. Эсесовцы. Кавалерийская дивизия. Слыхали про такую? Их разместили в одном санатории, а там вокруг ёлки росли. Маленькие, недавно высаженные. Вот мы с друзьями на новый год у них под носом ёлочку и спилили! Такая вот история с географией.

– Страшно было пилить?

– Нет. Дети же! Мозгов ни грамма. Это потом, когда я её домой притащил, мама раскричалась: "Из дому больше не выпущу!". Я в слёзы: "Сама с собой праздник отмечай. А я к тёте Гале пойду". Была у нас там такая, здоровая бабища, сама уголь в мешке таскала... Ну, это тоже другая история. Как говорится, это уже не играет никакого рояля. Так вот: вспомню об этом, и самому жутко становится. А тогда-то - море по колена! Гордился, другим рассказывал... Вот будут у вас дети, вы поймёте. Знаете, как говорят: маленькие дети - маленькие проблемы; большие дети - большие проблемы. Когда подрос, начал голос на мать повышать. Я-то думал, она не понимает ничего. Идейный был, как все мы. Хотел в квартире портрет "людоеда" повесить.
– Яблоков прикрыл глаза ладонью, поставил пустую рюмку на стол. Снял большие очки-иллюминаторы, протёр их носовым платком.
– Да, сталинист! А вы думали! Как же иначе? Мне же невдомёк было, почему мама так нервничает. Она про отца говорила, что он от нас ушёл. И я его заочно ненавидел. Не понимал же. И про портрет - тоже. Думал, мещанство в ней говорит - вазочки-цветочки... Ох, вспоминать это всё... Плесните-ка мне ещё водки, Володя. Спасибо.

– А у вас отец партфункционером был?

– Второй секретарь обкома. Когда мы из КГБ ответ на запрос получили, там было написано: "скончался в 1942 году". Это я потом уже узнал, что его расстреляли в тридцать восьмом... Никогда не ругайтесь с мамой, Володя! Потому что потом будете горько сожалеть. Да! Бывают случаи, когда она не может вам всего рассказать. Поверьте мне!
– Он бледно улыбнулся и вздёрнул лохматые брови.

Гаев покивал, шаря взглядом по столу. Налил себе ещё красного, взял ванильное печенье.

– А про Горбачёва вы что думали?
– спросил он, вспомнив Яблоковские труды, выдержанные в духе советской идеологии.
– И вообще, про крах социализма?

– Плохо думал, - решительно произнёс Яблоков.
– А как хорошо о нём думать? Это же была наша страна. Плохая ли, хорошая, но наша. Мы все были патриоты. Конечно, много в этом было казённого, но была и гордость: мы победили фашистов, первыми вышли в космос...

– В хоккее всех били, - вставил Гаев, посмеиваясь.
– И в шахматах.

– Да, били, - улыбнулся Яблоков.
– А сейчас что? Это ж - позор. Великая держава ходит с протянутой рукой. Ходила. Слава богу, Путин, вроде, порядок наводит. Я в него верю, желаю ему удачи. Он дело делает. Насмотрелись мы уже на умирающих, трясущихся вождей.

– "История одного города", - пробормотал Гаев.
– То один губернатор, то другой...

– Конечно. Там же про Россию написано. Чему вы удивляетесь?

– Нет, ничему.

Разговор этот чем-то задел Гаева. Что-то там такое было сказано, запавшее ему в душу. Идя к метро, Гаев мучился, вспоминая профессорские слова, перебирал его фразы и не мог отыскать той, что занозой свербела в памяти. В какой-то момент ему показалось, что он нащупал её, но тут его отвлекли. Двое мужиков, стоявших у выхода из подземного перехода, сделали шаг навстречу. Один из них сказал:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, - рассеянно откликнулся Гаев, погружённый в свои мысли. Останавливаться он и не подумал, наверняка какие-нибудь сектанты или уличные рекламщики. Другие на улицах на здороваются, а сразу переходят к делу. Он уже отошёл от них шагов на десять, когда вдруг сообразил: да нет, не сектанты это, а приезжие. Должно быть, хотели дорогу спросить. Не учли отличий столичной жизни от провинциальной жизни. Гаев начал размышлять над этим, и прежняя мысль ушла.

Вернулась она, когда он поднялся из метро, на ходу дочитывая "Generation П". В институте на четвёртом курсе все с ума сходили по этой книге, но Гаев, верный принципу неприсоединения, решил ознакомиться с ней, когда волна спадёт. И вот, ознакомился. Переваривая прочитанное, вышел на улицу, и вдруг понял, что именно его так зацепило в словах Яблокова. Ну конечно! Вот оно: "Никогда не ругайтесь с мамой, Володя! Потому что потом будете горько сожалеть... Бывают случаи, когда она не может вам всего рассказать". Так просто... Никогда. Не ругайтесь. С мамой. Бывают случаи. Бывают... А у самого Яблокова-то отца расстреляли. Ну и что? При чём тут это? А при том. Мать ему втирала, что он их бросил. А на самом-то деле... Бывают случаи... Чёрт побери. Чёрт побери! Бывают случаи...

Гаев так разволновался, что чуть не пропустил свой автобус. Втискиваясь внутрь, успел заметить наклейку на считывателе проездных билетов: "Господа, идите в зад!". Водитель монотонно объявлял: "Не толпитесь, проходите в заднюю часть автобуса".

Бывают случаи, блин. "Не ругайтесь с мамой, Володя".

Мстительные грёзы растаяли. Может, она и не виновата совсем?
– думал он. И тут же возражал себе: Ну как же, не виновата! Бросила семью, сбежала к любовнику... Тогда что она делает в Москве? Блин, блин... Если б отец был жив... Хотя, может, даже хорошо, что его уже нет. Иначе - хрен знает. Бывают случаи...

– При Союзе была сверхидея, - уверенно заявил Егор.
– Люди жили не ради бабок... Ну, не только ради них. Была мечта. И чудесная игра самопроявленных энергий.

– Чего?
– не понял Гаев.

Егор снисходительно улыбнулся.

– Не слыхал про А-культ? Да ты совсем квадратный. Акционизм в пользу абсурда и хаоса. Господи Самантабхадре, да тебе ещё учиться и учиться, - он плеснул себе и Гаеву пива.

– Да ну на фиг!
– отмахнулся Гаев.
– Мне и Пелевина хватило.