На сердце без тебя метель...
Шрифт:
Она хотела к нему. И даже умереть рядом с ним было не так страшно. Страшнее было умереть, не увидев его вовсе…
Глава 40
Лето 1830 года,
Заозерное
По площадке разлетелся сухой звук выстрела. Спустя пару мгновений у краешка дула появилось облачко порохового дыма, помешавшее сразу разглядеть, поражена ли цель. Но, конечно, с кремневым замком не сравнить, хотя с непривычки промахнулся он знатно.
Александр в который раз осмотрел пистолет из пары, доставленной вчера из Москвы вместе с новым охотничьим ружьем. Любовно погладил гравировку на дуле —
Впервые за долгие дни, когда дождь лил стеной, наконец-то выглянуло солнце, но парило так, что выезжать на верховую прогулку не было никакого желания. Соседи, составлявшие Дмитриевскому компанию на гоне, затаились от затяжной непогоды в своих имениях. Одному было скучно. Потому и решил опробовать новое оружие. Он заказал его в Москве около месяца назад, но поначалу даже не хотел касаться присланных коробок. Ведь при одном взгляде на них просыпалось глухое раздражение и злость на самого себя за тот визит в Москву, в его положении и вовсе лишний…
При воспоминании о поездке в первопрестольную настроение Александра, и без того худое, испортилось окончательно. Потому и посланца с запиской от доктора, сменившего господина Журовского, принял он крайне нелюбезно. Крестьянину в летах, смущенно мявшему в руках войлочную шапку, пришлось покорно дожидаться в сторонке, пока граф не отстрелял изрядно капсюлей[350], наслаждаясь тем, как ложатся в руку и пистолет, и ружье. Только когда заныли мышцы от усталости, Александр протянул ружье одному из лакеев, подставил плечи под шелковый шлафрок, тут же наброшенный на него другим лакеем, и изволил обратить внимание на посланца.
— Что там у немца твоего? — грубо спросил он, отпуская слуг взмахом руки.
— Люди горячатся шибко, ваше сиятельство, — торопливо произнес крестьянин, потому вышло у него что-то вроде: «лди горчатся шбко, ваш сиятство».
Дмитриевскому пришлось обернуться и пожать лениво плечами, показывая, что он ничего не понял из этой скороговорки. Тогда вперед выступил его собственный бурмистр.
— Он говорит, ваше сиятельство, что у соседей наших люди сходку устроили-с. На двор, говорит, одному из них чумную привезли. Кому ж зараза по нраву?
— Зараза? — невольно насторожился Александр. По слухам, которые в последнее время буквально заполонили округу, зараза грозила существенными неприятностями. Он не стал расспрашивать дальше, а молча протянул ладонь, в которую бурмистр тут же вложил записку от доктора.
На ломанном русском господин Вогель кратко описывал ситуацию. Он собирался в уезд, когда его попросили прибыть на один из крестьянских дворов к больной особе. Особа оказалась на вид вовсе не крестьянского сословия и, судя по всем признакам, серьезно больна. За время осмотра у избы собрались крестьяне, встревоженные толком, пущенным по деревне, что на двор привезли чумную. Потому, опасаясь волнений, доктор просил оказать ему содействие в защите несчастной, а также его собственной персоны.
— Деревня не моя, — равнодушно произнес Александр, с трудом продираясь сквозь строки из исковерканных русских слов. — Пусть обратится к Варваре Алексеевне Зубовой. Ее заботы, не мои.
— Барыня-с изволили уехать на гостеванье к знакомым в соседний уезд, — осторожно ответил на то бурмистр, по наитию угадывая растущее раздражение хозяина.
— Merde! — выругался Александр, не желая разбираться в волнениях на чужой земле, пусть и соседской. Он знал, что Зубова будет только благодарна за помощь, несмотря на прохладцу, с недавних пор установившуюся меж ними. Вмешательство его могло бы несколько сгладить их разлад. Но влезать во все это…
— Пошли в уезд к исправнику, а сам возьми пару мужиков и езжай припугнуть, — распорядился Александр.
Приказы он отдавал на ходу, торопясь укрыться в прохладе дома, крестьяне семенили вслед его резким шагам, опасаясь обгонять. Лакеи, держась поодаль, осторожно несли в руках дорогое оружие.
— Но сначала к отцу Феодору загляни. Пусть тоже с тобой едет. Вдруг с его присутствием на
людей снизойдет мир и благодать.Последнее было сказано с таким сарказмом, что бурмистр и докторов посланец не могли не почувствовать насмешки и размашисто перекрестились в испуге перед богохульством, словно отгоняя бесов, которые, по слухам, завладели душой барина. Лакеи же, привыкшие к поведению хозяина, даже шага не замедлили, следуя за Александром. Они обошли замешкавшихся крестьян со слегка высокомерным видом и даже головы не повернули в их сторону. Как и те, что услужливо распахнули перед барином двери и с поклоном пропустили его в переднюю. Двери затворились. Короткая аудиенция была окончена.
Дмитриевский помедлил в просторном холле, размышляя, чем бы ему заняться теперь, а заодно наслаждаясь прохладой после духоты за стенами дома.
— Пульхерия Александровна?.. — вопросительно бросил он лакею, замершему подле в ожидании распоряжений.
Тот услужливо поклонился:
— В саду-с, ваше сиятельство. Изволили в павильоне-с устроиться. К обеду передали-с не ждать.
«Тетушка сдает», — со щемящей тоской подумалось вдруг Александру.
И действительно, в последние месяцы подагра вконец измучила старушку. Самостоятельно она почти не передвигалась, только с помощью лакеев. И частенько бывала под хмелем. Следовало признать правоту покойного доктора Журовского — Пульхерия Александровна начинала каждый свой день вишневой настойкой и заканчивала чаем с коньяком. Причем, если раньше она была бодра и жизнерадостна, то в последнее время либо спала, либо лежала на оттоманке и смотрела в окно. Дмитриевский подозревал, что причинами ее нынешнего состояния послужили отказ Василя навестить Заозерное на Рождество и решение уехать за границу «m'amuser»[351], как оправдывался кузен в одном из писем. Можно подумать, тут он скучал!
Именно потому Александр запретил оплачивать его счета, а заодно и похлопотал через знакомых, чтобы кузен задержался в Одессе, ожидая бумаги на выезд. Амели сперва пыталась по старой дружбе вступиться за Василя — просила за него почти в каждом письме, но после Светлой недели писать перестала вовсе. И тогда Александр, как никогда, ощутил свое одиночество.
Вот так вдруг… в дни, когда все соседи ездили друг к другу с визитами и христосованьем, он наконец-то получил долгожданную свободу от пустых светских разговоров, сопровождаемых фальшивыми улыбками. И настолько отгородился от всех и вся, что даже тетушка, разгневанная его поведением, не пыталась перебраться через эту стену. Словно незнакомцы, жили они под одной крышей, изредка встречаясь в столовой за обедом или ужином, которые проходили в большинстве своем в полном молчании.
Дмитриевский ждал, что кузен примчится в Заозерное в начале лета или хотя бы напишет письмо, когда поймет, что рука дающего оскудела. Но нет. Уж миновала Троица с ее гуляниями под березами поутру, а от Василя не было ни слуху, ни духу. Будто сгинул в Одессе. Александру-то было все едино, а вот тетушка… Бедная Пульхерия Александровна от переживаний за младшего племянника так и таяла на глазах.
И это все из-за нее — Иезавели, которую послал сам дьявол в виде незнакомого ему недруга. «Недаром даже имя ее некое сходство с библейским имеет», — думал порой Александр, когда раз за разом прокручивал в голове воспоминания, старательно распаляя свою злость. Ведь злиться и обвинять в своих несчастиях других было намного проще, чем признать, что ничьей вины, кроме собственной, в его одиночестве и отчуждении нет.
Именно так и заявил ему Борис, когда они виделись в последний раз.
— Легко винить других в собственных несчастьях, когда ты сам творишь свою судьбу, — устало произнес он, потирая воспаленные от бессонных ночей глаза.
Слова Головнина тогда эхом памяти отозвались в голове Александра, ведь он вспомнил, как сам твердил почти то же самое своей обманщице-невесте во время разговора о Боге и вере. И в который раз разозлился на нее, а заодно на самого себя, за то, что многие и многие детали воскрешали прошлое. Хоть затворись в пустой комнате от всего мира!