Невидимые
Шрифт:
– Откуда знаешь, что пять, Дыня?
– полюбопытствовал Алекс.
– Мне сам пес легавый сказал. Он якобы то ли в бумагах чьих-то их нашел, то ли какой разговор подслушал. А может, и то, и то. "Видел говорит, еще такие в Старом городе?" Ага. Так бы и признался.
– А вышел оттуда как?
– Так меня ни за что взяли, да еще - при народе. Я ж не успел. Только в дом - и они. С пустыми руками повязали!
Ну да, конечно. Гнал как дышал.
Сразу вспомнился Тощий с его загадками. Привести бы его в овраг да показать тут. Все равно придется пройтись, о себе напомнить. А так сразу можно двух
Над головой раздался знакомый рев. Алекс широко улыбнулся. Медведь и есть - поднял к потолку вместе с табуреткой, рыча. Но хоть обнимать не полез. Укус Легкого еще не зажил.
***
Из театра Макара накануне едва не выставили.
Решили, что все они - попрошайки, и уж было выталкивать начали. Вместе с занесенным через порог сундуком.
Перепуганная приемом мать шептала:
– Во что ты нас всех втянул?
– Я от Лексея, - крикнул Макар.
Театральные прислужники вроде как призадумались.
– Ну, смотри. Если врешь - пожалеешь так, что мало не покажется, - наконец сообщил румяный и толстый, тот, что схватил Макара, когда он впервые сюда пришел.
– Я правду говорю, - он старался не смотреть на мать с сестрой.
– Велел в пустой комнате нам остаться. То есть... Ну...
– Это что же за комната у нас пустая? Да никак гримерная госпожи Елены? Н-да...
– румяный почесал бороду.
– Ну, что ж. Проводите этих... людей. И запомните - я тут совершенно ни при чем. Уж Алексей Иваныч как вернется, так пусть ему сами все объясняют...
– Идите, - хмыкнул прислужник.
Не чуя под собой ног, Макар прошел первым, с трудом волоча по полу сундук. Тот оказался тяжеленным.
Комната, и впрямь, совершенно пуста. Голая. Даже стекла в окне нет - заткнули бумагой.
– Ох, батюшки, - всхлипнула мать.
Осмелевший от переживаний Макар, взглянув на нее, потребовал:
– Лексей велел постелю поставить.
Ей-богу, как будто сказал не сам, а кто-то со стороны. Он-то бы точно не посмел.
Румяный громко фыркнул.
– А еще что изволишь?
Макар подумал с миг, гладя себя по бритой макушке.
– Поесть бы.
Толстяк деланно поднес руки к вискам.
– Ах! Что же тут происходит, и в самом деле, - проохавшись, обратился к подручным.
– Ладно, так и быть, принесите. Потом-то поглядим мы, что Алексей Иваныч решит.
Макар сел на сундук. Румяный, разглядывая его, прищурился:
– Ты же тот, кто недавно вести о госпоже Елене принес?
Алексей наказал ни слова не говорить - и это прочно засело в памяти. Промолчал.
– Ну-с?
– Лексей велел с тобой не разговаривать, - пробасил Макар.
– Господи, да за что?
– возмутился толстяк, выходя вон.
– Куда же ты меня завел?
Вскоре принесли продавленную кушетку. Затем еще одну.
– Это все. Больше нет.
Подтолкнув мебель к стенам, театральные вышли и притворили за собой дверь. Макар все так же сидел, опустив голову, в ожидании материнского гнева.
– Мы ведь поверили тебе, сын...
Не отвечая, он лег на кушетку, отвернулся к стене.
Мать с сестрой завозились, достали что-то из
сундука - видимо, кто-то из них собирался лечь на полу. Пошептались.Щелк. Стало темно.
– Ой, мама! Свет-то - электрический!
– Где это он только включается?
Петька гулил - его единственного, похоже, перемещения нисколько не растревожили. Мать стала шепотом молиться.
Не прошло и нескольких минут, как Макар провалился в сон. Спалось, несмотря на минувшие волнения, чудно. Клопы не кусали. Никто не будил, а то уж Алексей извел за неделю. Спал он чутко, каждый раз вскакивал от Макарова храпа. И - даром, что гость - тут же скидывал хозяйскую голову с сундука, на котором она лежала вместо подушки. Кровати-то Макару не хватило.
Проснулся он утром - от плача ребенка, однако выспался хорошо.
Мать бродила из угла в угол, укачивая Петьку. Дашка сидела на кушетке, обхватив колени.
– Эк ты нас обманул, Макарка.
– Никого я не обманул!
Не говорить же им все в подробностях - будто он едва выпросил комнату в театре, а иначе вообще неведомо, что случилось бы?
В комнату просунулась девка - наряженная и размалеванная, точно кукла. Макар еще прежде отметил, что все они тут так ходят. Что бабы, что мужики в расписных одеждах, пахнувшие сладко и тревожно - не сами по себе, а за счет притирок - мало чем отличались здесь друг от друга.
– Вечером - представление. Мы не сможем играть!
Макар не понял ни слова.
– Если дите будет орать, мы не выйдем на сцену, - пригрозила она.
– Он голодный, - извиняясь, заметила мать.
Дверь закрылась.
– Передайте Щукину, чтобы этим людям дали еды, да побольше! Пусть только молчат!
– крикнула кому-то девка.
Замерли в тягостной тишине. Даже Петька примолк.
– Как жить-то тут станем?
– плаксиво протянула сестра.
– Ничего. Вернется Лексей и все устроит, - уверенно обещал Макар, сильно сомневаясь в своей правоте.
Еду и впрямь принесли. Поели.
Весь день просидели в комнате, но, услышав вечером громкие звуки, Макар с Дашкой не утерпели - вышли наружу и подкрались к тяжелой шторе, из-за которой они доносились. Слегка отодвинув ее, увидели сцену, на которой кривлялись здешние бабы и мужики.
– Ой. Что это они творят?
– хихикнула сестра, встав на цыпочки, чтобы рассмотреть получше. Вот любопытная.
– Культура, - со знанием дела объяснил Макар.
На следующее утро он понял, что больше не в силах сидеть взаперти. Вспомнил последний разговор с Алексеем - да и отправился на берег, к сестре Ваньки-мануфактурщика.
Вот только полезного ничего не узнал, а все деньги, что Алексей дал, там и оставил.
Однако при свете жаркого дня угрозы не настолько пугали. Возвращаясь в театр, Макар даже подумал - а вдруг уже можно назад, в барак? Там, конечно, аренда, но все ж таки жить поприятнее. К тому же - а вдруг Червинский решит наведаться сюда снова и застанет Макара? Что он подумает?
Хотелось посоветоваться с Алексеем, но тот отчего-то назад не спешил.
Они уже легли спать, стараясь не вслушиваться в крики: за шторой снова шла "спектакля" - кажется, тут это так называли - для пьяной публики. Но под потолком вдруг зажегся электрический свет, и через минуту дверь отворилась.