Поэмы. Драмы

И радость, и печаль, и удивленье

В таком рассказе ускорят биенье

Сердец нечерствых. Но бессилье грех,

Который производит или смех,

Когда не важен случай, или скуку,

Уныние и грусть, когда про муку

Мы слышим и не слышим ничего,

Что бы для нас возвысило того,

Кто мучится.

Саша А твой Пилад? твой Петя?

Егор Львович Переменился. Вскорости заметя,

Что совершенно я сравнился с ним,

Он счел ненужным прихотям моим

Так угождать, как угождал дотоле:

«Да чем меня знатнее ты и боле?

По крайней мере не лакей же я».

Он даже раз мне молвил не тая,

Что все рассказы про мое семейство

Считает сказкой. Кажется, злодейство

Ему скорей простил бы я тогда,

Чем эту выходку. С тех пор вражда

Едва ль не заменила между нами

Бывалой дружбы. Между тем за днями

Тянулись дни; я стал угрюм и тих;

Последний блеск погас в глазах моих;

Как груз меня давила жизнь. — Однажды

(К развязке приближаюсь) бесу жажды

Неистовый Михеич приносил

Усердно жертвы и тем боле сил

Ей придавал, чем боле в горло лил;

Он обо мне в подобном исступленьи

Не помышлял, а в важном размышленья

Просиживал по суткам где-нибудь,

Вздыхал и облегчал икотой грудь

И с видом совершенного незлобья

На небо очи перил исподлобья. —

Вот третий день почтенный ментор мой

Не мыслит даже приходить домой.

Когда бы мне хоть хлеб сухой оставил,

Я не роптал бы, что меня избавил

От сладостной своей беседы. — Но...

Аптекарша От сладостной своей беседы!

Егор Львович Вам смешно?

Клянуся: вовсе не смешно мне было.

Я голодал, а на меня уныло

Глядел мой голубок: уж и его

Я не кормил. С неделю до того

Меня спросил Петруша: голубочка

Я не продам ли? Если бы не бочка

Большая на дворе (за нею плут

Успел укрыться), я Петрушу тут

Прибил бы за такое предложенье.

Свое единственное наслажденье,

Свою отраду мне ему продать!

И это смеет он мне предлагать,

Он, сын мужицкий, уличный мальчишка!

То было спеси умиравшей вспышка,

Ее живой, да и последний свет;

Но он потух, но уж и дыму нет:

Не свой брат голод. — Грустью отягченный,

Свирепою нуждою побежденный,

По тягостной борьбе схожу с крыльца

И — к Пете. Бледность моего лица

Петрушу поразила: «Да что с вами? —

Сказал он мне и на меня глазами

Взглянул, в которых не было следа,

Что помнит нашу ссору. — Мне беда,

Когда увижу в ком-нибудь кручину!

Егорушка, нельзя ль узнать причину

Печали вашей? Не больны ли вы?»

— «Нет, Петя! Только от своей совы,

От филина лихого, Чудодея,

Мне голубка не спрятать... — так, робея,

Промолвил я. — Возьми его себе:

Уж лучше друга уступлю тебе,

Чем...» — досказать хотел я; сил не стало.

Обрадовался Петенька немало

И мне полтину отсчитал тотчас.

Напрасно останавливать мне вас

На том, что ощущал я при разлуке

С любимцем; верьте, даже и о муке

Голодного желудка я совсем

Было забыл. — «На, Петя! только с тем,

Чтоб ты любил его, берег и холил!

Да чтоб и мне хоть изредка позволил

Кормить его!» — шепнул я наконец.

«Пожалуй! — да не бойтесь: молодец

Сыт будет и у нас». «Так, так! сытее,

Чем у меня!» — я думал, и скорее

Отворотился, чтоб тоски моей

Не видел мальчик: слезы из очей

Уж брызнули. Но, голодом томимый,

Я вновь услышал вопль неумолимый,

Который стоны скорби заглушил:

Я со двора за хлебом поспешил,

И вот купил на всю полтину хлеба

И возвращался. Блеск и ясность неба,

Рабочих песни, над Фонтанкой шум

И крик веселый бремя мрачных дум

С души моей снимали; на ходу я