Поэмы. Драмы
Шрифт:
Кажись, малютка полюбила,
Ему дала в любви обет,
Не на словах конечно, — нет!
А вздохом девственным и скромным,
А взором влажным, взором томным,
Тем взором, языком страстей,
Что самых страстных слов сильней...
И ей ли быть теперь неверной?
Его ли горести безмерной,
Тщеславьем грешным прельщена,
Кто без весла и без кормила,
Без путеводного светила
В открытый выйдет океан,
Хотя б и не парил туман
По лживой, зеркальной равнине,
И ветер по немой пучине
Не мчался, самая лазурь
Не предвещала гроз и бурь, —
Но пусть же ждет от злобы моря
Смельчак несчастный бед и горя;
И пусть и тот страданий ждет,
Кто слепо сердце отдает
Красавице, которой взгляды
С восторгом смотрят на наряды,
На блеск и мишуру. — «Дитя!»
И точно! а резвясь, шутя,
Играючи, дитя погубит
Того безумца, кто полюбит
Не в шутку, пламенно ее,
Кто посвятит ей бытие.
Вот так-то и она сначала
Не с прежней тихой лаской стала
Приветам друга отвечать;
Потом уж стала убегать
С ним радостной когда-то встречи...
Меж тем пошли людские речи:
Насмешливый, ревнивый глаз
За ней, за Юрием не раз
Следил тайком. Доходят слухи
И до отца; сошлись старухи
И говорят ему: «Сосед!
Ты нынче стар и дряхл и сед,
И плохо видишь; мы не скажем
Дурного слова, лишь укажем
На сокола. — Сокол богат,
Хорош, пригож и тороват;
Да только пташечке ничтожной,
Неопытной, неосторожной,
Водиться худо с соколом».
Такие вести словно гром
Отца сразили: он трепещет,
Слеза в седых ресницах блещет,
Лицо рукой закрыл старик
И белой головой поник;
Встает, и всем поклон смиренный,
И вышел, скорбный и смущенный.
А в эту пору у окна,
В мечтания погружена,
Сидела Ксения; рукою,
Подобной снегу белизною,
Головку, светик, подперла;
С ее прекрасного чела
Волнами кудри золотые
Лились на перси молодые;
Глядели очи голубые
(Сдавалось так) не без тоски
На бег излучистой реки,
И ножкой душенька небрежной,
Разутой, розовой и нежной
Домашнего трепала пса...
(Людей недобрых пес гроза,
Зверей лесных противник смелый;
Сама она рукою белой
Привыкла верного кормить.)
Отец вошел и прервал нить
Ее раздумия немого;
И встала девица, родного
Встречает с лаской, как всегда,
Но он для знаменья креста,
Чтобы ей дать благословенье,
Руки не поднял: выраженье
Его лица являет гнев;
Он отступил и, посмотрев
На Ксению суровым взором,
Ей молвил с горестным укором:
«Ужель еще ты дочь моя?
Молчи! молчи... Тобою я
Забавой, притчей стал соседства...
Зачем мне до такого бедства
Дожить судил господь мой бог?
Сломил моей гордыни рог,
Меня унизил вседержитель!
Так! ныне грешный твой родитель
Достиг семидесяти лет,
А говорит: почто на свет
Взираю скорбными очами?
Я плакал над пятью сынами,
Рыдал над матерью твоей,
Да не роптал: душе моей
Ты заменяла их; тобою
Я жил, дышал тобой одною...
И что ж? — увы мне! — сводишь ты
В жилище вечной темноты
Главу мою седую с срамом!
Ты клятву вспомни, что над Хамом
Изрек разгневанный отец:
Той тяжкой клятве внял творец,
Он ухо и к моей преклонит».
Как затрепещет, как застонет,
Как зарыдает тут старик!
Страдальца ужас вдруг проник,
Когда себе представил ясно,
Что вымолвил. — Дрожа, безгласно,
Как смерть бледна, стояла дочь;
Вдруг очи ей покрыла ночь:
Добыча страха и страданья,
Она упала без дыханья.
«Дитя мое! дитя мое!» —