Поэмы. Драмы

Непримиримых их врагов,

Свирепых, быстроногих псов

Убийства жаждущего лая

Не повторяет глубь лесная.

Пернатым брань, и в брани сей

Помощник и клеврет людей,

Кровавой воле их послушный,

Изменник родине воздушной,

Сокол, безжалостный злодей

Товарищам минувших дней.

И было ж время, как с лазури,

Оттоле, где родятся бури,

Где зарождается перун,

И он, могуч и смел и юн,

Бросал надменный взор в долину

И, неподручный властелину,

Ловцам смеялся с оных стран,

Куда не досягнет туман,

Ни лук, ни копья, ни те страсти,

Которых смертоносной власти

Земли владыка, человек,

Покорствует из века в век.

Там он ширялся, сын свободы;

Как на ковре лицо природы

Без крова видел из-под туч;

Впивал златого солнца луч,

Купался в глубинах эфира;

Казалось так: иного мира,

Счастливейшего, житель был.

И ныне сила смелых крыл

Не сокрушилась: он ныне

К небесной, пламенной пустыне

Дорогу ведает, не слаб,

Отваги не лишен, — но раб...

Раб прежний воздуха властитель!

Вот, братий ужас и губитель,

У князя на плече сидит;

Строптивый дух его убит,

Он дремлет, сеткою завешен,

А между тем, свиреп и бешен,

Холоп такой же, как и сам,

Под ним по долам, по холмам,

Вдоль Волги над снятою нивой

Несется вихрем конь ретивый.

Вдруг лебедь по реке поплыл;

Увидели, и — рог завыл,

И в быстроте дрожащих крыл

Спасенья ищет лебедь белый...

Вотще! — стрелою, грозный, смелый,

Сокол взвился — и уж над ним.

Стал хвастать соколом своим

И молвил князь: «Умен сердечный!

Хитер! Со стороны приречной

Летит и перерезал путь,

Чтобы за Волгу ускользнуть

Не мог коварный неприятель...

Да! дал и птице смысл создатель!»

И вот — за быстрым летуном,

Вздымая пыль густым столбом,

Чрез холм и дол и мост оврага

Несется бурная ватага;

Вот с камышовых берегов

Уж отогнал сокол свой лов:

Слабеет лебедь — ниже, ниже!

А тот играет: только ближе

Кружится... Вот въезжают в лес, —

И что же? лебедь вдруг исчез;

Когда ловцы уже победу

Трубить хотели, — нет и следу;

И, пристыженный в первый раз,

Для самых зорких, острых глаз

Чуть видный, — в высоте безмерной

Сокол мелькает! — «Плут неверный!

По милости твоей я в грязь

Лицом ударил! — крикнул князь. —

А сам ношу тебе, злодею,

И корм и пойло! Шею, шею

Сверну мерзавцу!» — Подал знак, —

Слуга покорный! как не так!

Негодный будто и не слышит;

Тверской едва от гнева дышит,

Свистит: летун висит над ним,

Трепещется, да вдруг, гоним

Стыдом и страхом, дале, выше...

Вновь к князю, чуть поскачут тише;

Но чуть скорее — вверх и вдаль.

Тому досадно, а и жаль

Лишиться птицы; за провором

Вперед дремучим, черным бором,

То шагом, то к луке припав,

Сердясь, пустился Ярослав.

Уж солнцу оставалось мало

До отдыха; почти кончало

Свой путь оно: с деревьев тень

Длинней ложилась; дряхлый день

Почуял приближенье ночи,

Тускнел и путниковы очи

Густейшим златом веселил.

Так старец по ущербу сил

Познал, что близко до кончины,

И мыслит: «Пусть хотя седины

Их отходящего отца

Родимых радуют сердца!»

Бывал смущаем шумной кровью,

Но ныне с кроткою любовью,

Нежнее, чем во цвете лет,

Приемлет каждый их привет.

Подобно и вечерний свет

Дробился краше над поляной,

Чем в полдень, сыпался румяный,

И, как прощающийся друг,

На мураву ронял жемчуг.

В бору бесчисленные круги

И князь и гость его и слуги

Назад, вперед, опять назад

Прорыскали, а словно клад,