Проклятый

По улице неспешно бредут два монаха. Правда у обоих рясы распороты от горла до нижнего края, да и идут слишком уверенно, но никто не обращает на это внимания. В городе полно самых разных людей и всевозможных одежд.

– Бэр, ты уверен, что необходимо идти в этих балахонах?

– Ты же монах, Димитрий, тебе-то что?

– Бывший монах, и идти в одежде, снятой с трупа… это нечто.

– Зато не видно нашего оружия. Шляться с мечами по городу – привлекать излишнее внимание к нашим персонам. Если хочешь и дальше составлять мне кампанию, привыкай носить всё.

– Хм. Излишнее внимание. – передразнил Димитрий. – Да кому мы нужны?

– Ты может и никому, а за мою голову, наверняка, назначена немаленькая награда.

– Ну и что? Кто с тобой справится?

– Поодиночке никто, но гуртом могут попытаться. На мне и так предостаточно смертей.

– Как заговорил! В святые не желаешь?

– Успокойся! Дойдем до корчмы, там оденемся нормально, только ходить придётся ночью. Тут, кстати, по ночам тоже неплохо.

Гул колокола разнёсся над городом, купцы начали закрывать лавки, сворачивать торговлю.

– Что случилось, Вервольф?

– Вече! – с придыханием ответил оборотень. – И не называй меня так!

– Хочешь, чтобы я называл тебя по имени на людях?

– Ладно, ладно, зови, как хочешь.

– А это вече, оно далеко?

– Насколько я помню, на центральной площади.

– Пойдём глянем?

– Да что там делать?

– Выслушаю любые встречные предложения. – по гречески произнёс Димитрий.

– Нет никаких идей. – на чистейшем греческом ответил Бэр и повернул на колокольный звон.

– Чего сказал? – опешил Димитрий.

– А что такое?

– Откуда ты знаешь эллинское наречие.

– Какое эллинское? Ты спросил и я ответил.

– Я спросил на другом языке.

– Разве? Я не заметил. Хотя сейчас всё может быть, батька знатно над моей душой потрудился.

– Какой батька?

– Чернобог.

– Сатана?

– Нет, Чернобог. Сатана – слуга Белобога.

– Ничего не понимаю. Какая разница между Чернобогом и Сатаной.

– Представь дерево. Его корни – Великий Род, половина ветвей – Белобог, другая половина – мой отец. Сатана – всего лишь листик на ветви Белобога, как впрочем, и твой бог.

– Но если Сатаниил – слуга Белобога, то он есть добро? Ведь Белобог, по вашим верованиям…

– Верования отличаются от сути. – перебил оборотень. – Белобог добивается мира во всём мире.

– Великая цель.

– Но не такой ценой. Мира можно добиться, лишь сделав людей совершенно одинаковыми. Никаких творцов, никаких пророков, никакого развития. А что не развивается – постепенно умирает, зато в мире и спокойствии, как свинья в своей любимой луже, которую зарежут на праздник. Как тебе такое?

– Страшно. – честно признался Димитрий. – А что Чернобог?

– Владыка всех войн и ссор, но покровитель творцов. Кроме того, если бы не постоянная война меж людей, мы бы до сих пор с обожженными палками по лесам бегали, никакой культуры. Всё, что мы сейчас имеем: понятия чести, любви, верности, слова, искусство строить и разрушать, чтобы построить лучшее. Всё – благодаря ему и войне.

– Значит Чернобог за добро?

– Если добро может быть достигнуто постоянным кровопролитием, то – да, он за добро.

– Совсем запутался.

– Добро не едино, как и зло. Добро для одного – зло для другого. Представь, ты срубил дерево, чтобы обогреть свой дом зимой. Для тебя и твоей семьи – добро, а для леса? Он ведь тоже живой и способен чувствовать боль.

– Но ведь одно дерево!

– А ты единственный человек на земле? Одно невозможно без другого. А! Вот мы и пришли.

Димитрий совсем забыл, что они идут на вече. Да и интерес разом пропал. Думать мог лишь об одном – заснёт он сегодня или нет.

Тем временем над площадью разносился визгливый до отвращения, но, тем не менее, достаточно сильный голос:

– … Лицом молод, но волос седой, через глаз шрам, высок ростом, глаза – тёмный булат.

Бэр зацепился капюшоном, тот упал, обнажив голову. Чья-то рука немедля набросила на сверкнувшие сединой волосы старую потёртую шкуру, а в ухо шепнули:

– Уходи, витязь, охотятся за тобой.

С помоста же доносилось:

– Двадцать цельных рублей за его голову. – Послышался всеобщий вздох, за такие деньги можно купить небольшую деревню.

Оборотень незаметно поправил капюшон, стянул с головы шкуру. Рядом с ним оказался мужичина в длинной льняной рубахе. Мощные плечи и истертые, все в мозолях, руки выдавали в нем кожевенника, но роскошная разбойничья борода, от уха до уха, недвусмысленно говорила, что её обладатель не гнушается и лиходейным промыслом.

Человек слабо улыбнулся, подобрал упавшую в пыль кожу, набросил на плечи. Зыркнув по сторонам налитыми кровью глазами, сказал:

– Идём, я тебя спрячу.

– Спасибо, но я не хочу утруждать тебя и, кроме того, ты же слышал, у тебя могут быть неприятности.

– Да ладно! – усмехнулся мужик. – Это же Новгород! За каждого третьего назначена награда и никто не почешется. Даже стражники не лиходеев высматривают, а думают, как бы оружие не отобрали. Владимир шлёт свои указы для порядка, показывает власть. Но мы – свободный город! И если не диктуем свою волю, это ещё не значит, что нас приходи и бери голыми руками. – в речах этого человека сквозила такая неподдельная гордость за родной город, убеждённость в своём праве приютить кого угодно, что Бэр долго не раздумывал.

– Я принимаю твоё предложение, но я не один.

– Бери и приятеля, места у меня много.

– Твоя жена не будет против?

– Жена? Ха! Я свободен как птица! Идём.

Следуя за широченной спиной, Бэр подумал что таким как этот мужичина нет места ни в мире Белобога, ни в том, который пытается построить его отец. Он непокорен, но довольно открыт и, возможно, где-то глубоко добр. Под горячую руку может и убить, но никогда не предаст. И ему лучше спокойно мять кожи, чем махать мечом, но палец в рот не клади.