Рыболовы

— Но вдь медвдь-то все-таки мнетъ овсы. А убивъ его, мы даже сдлаемъ благодяніе владльцамъ овсовъ. Но, главное, мн хочется аппаратъ свой испробовать.

— Господинъ докторъ! А какой это такой аппаратъ? — спросилъ Петръ Михайлычъ пьянымъ голосомъ.

— А такой, что даже пьяный человкъ при этомъ аппарат можетъ одинъ на медвдя ходить, — отвтилъ докторъ и улыбнулся.

Петръ Михайлычъ принялъ слово «пьяный» на свой счетъ и обидлся.

— Что это такое? Критика? На мою личность критика? — спросилъ онъ, поднимаясь съ мста. — Нтъ, братъ, господинъ нмецъ, я этого не позволю! Я хоть и выпивши, но я двоихъ трезвыхъ нмцевъ за поясъ заткну. Я блку одной дробиной въ глазъ… Пьяный!

Петръ Михайлычъ покачнулся, не удержался на ногахъ и грузно опустился опять на скамейку. Къ нему подскочилъ егерь и сталъ его уговаривать:

— Вы, Петръ Михайлычъ, не обижайтесь. Тутъ критики никакой нтъ. У Богдана Карлыча есть дйствительно аппаратъ супротивъ медвдя, такой аппаратъ, что ежели даже совсмъ пьянаго человка въ него посадитъ или неумющаго стрлять — и тотъ съ медвдемъ можетъ сладить.

— А я неумющій? Я стрлять не умю? Помнишь ты, въ прошломъ году осенью, какъ я дикаго гуся въ летъ?.. — хвастался Петръ Михайлычъ. — И въ лучшемъ вид онъ кувыркомъ, кувыркомъ Ахъ, онъ нмецъ!

Докторъ попятился.

— Да я, многоуважаемый Петръ Михайлычъ, не про васъ… Мой аппаратъ можетъ гарантировать отъ несчастнаго случая и самаго мткаго стрлка, самаго лучшаго охотника, ежели онъ промахнется по медвдю или только ранитъ его, такъ что медвдь пойдетъ на него. Ежели охотникъ сидитъ въ аппарат — медвдь хоть-бы и подошелъ къ охотнику на два шага — ничего не можетъ подлать ему, — заговорилъ докторъ.

— Толкуй. Знаю я васъ! Я одной дробиной блку въ глазъ, а онъ…

— Самый лучшій охотникъ можетъ промахнуться. Въ блку не промахнется, а въ медвдя промахнется. Да и не промахнувшись… Ну, вы раните медвдя, онъ идетъ на васъ, обхватываетъ и начинаетъ васъ ломать. А при аппарат онъ можетъ сколько угодно ломать васъ — и вы гарантированы, ничего онъ вамъ не подлаетъ. Царапины даже не оставитъ.

— Медвдь будетъ ломать охотника и царапины не оставитъ? Врешь, врешь! — махалъ руками Петръ Михайлычъ. — Ты думаешь, я пьянъ, ты думаешь, я не понимаю! Нтъ, шалишь!

— Да выслушайте прежде меня. Вдь вы аппарата не знаете, не имете объ немъ даже малйшаго понятія. А выслушаете я тогда поймете. Ну, давайте, чокнемся, выпьемъ пива и я вамъ разскажу объ аппарат.

Докторъ подслъ къ Петру Михайлычу.

— Выпить я всегда готовъ, — отвчалъ тотъ, — а только зачмъ критика на пьянаго человка? Зачмъ въ чужой огородъ камешки кидать? Иной и пьянъ да уменъ, стало быть два угодья въ немъ, — говорилъ, смягчаясь, Петръ Михайлычъ и чокнулся своимъ стаканомъ съ стаканомъ доктора.

— Ошибка съ моей стороны была та, что я сказалъ, что этотъ аппаратъ для пьянаго охотника. Аппаратъ этотъ самому трезвому охотнику гарантируетъ безопасность, ежели медвдь обхватитъ охотника. Вдь можетъ-же такой случай быть? Такіе случаи очень часто бываютъ. А аппаратъ мой вотъ изъ чего состоитъ. Это большой желзный ящикъ въ ростъ и толщину человка. Ящикъ окрашенъ подъ цвтъ березовой коры. Сверху ящика крышка на шалнерахъ, Ожидая медвдя, вы влзаете въ ящикъ и стоите въ немъ съ заряженнымъ ружьемъ. Поняли?

— Пей!

— Ну, вотъ и отлично, что поняли. Медвдь показывается, онъ передъ вами. Вы стрляете въ него и только раните его.

— Зачмъ-же только ранить? Я убью его наповалъ.

— Ахъ, Боже мой! Да вдь можетъ-же промахъ случиться! Раненый медвдь идетъ на васъ. Вы мгновенно садитесь на скамеечку, находящуюся въ ящик и, какъ только сли, крышка ящика автоматически захлопывается у васъ надъ головой. Передъ медвдемъ ужъ не охотникъ, а большой березовый пень, въ которомъ находится этотъ охотникъ. Медвдь понюхаетъ этотъ пень и отойдетъ отъ него прочь, а вы тмъ временемъ будете стрлять въ медвдя изъ револьвера, потому что въ ящик есть маленькія отверстія. Вы видите изъ нихъ медвдя и стрляете въ него, стрляете шесть разъ, ежели вамъ угодно.

— Ха-ха-ха! — разразился хохотомъ Петръ Михайлычъ и схватился за бока.

— Чего вы сметесь? Стало быть не поняли устройство аппарата? — обидчиво спросилъ докторъ.

Петръ Михайлычъ продолжалъ хохотать.

— Понюхаетъ и прочь пойдетъ? Ай, да нмецъ!

— Позвольте… Но допустимъ, что онъ и не понюхаетъ, а обхватитъ пень или ящикъ, въ которомъ вы сидите, повалитъ его и будетъ ломать — пускай ломаетъ, ибо вы все-таки гарантированы и онъ вамъ даже царапины не сдлаетъ. Ящикъ кованнаго желза и сломать его медвдю никакъ невозможно. Да-съ… Онъ его ломаетъ, а вы въ него изъ ящика стрляете изъ револьвера. И вы спасены. Поняли?

— Ха-ха-ха! — раскатывался смхомъ Петръ Михайлычъ.

Докторъ вскочилъ съ мста, весь красный и заговорилъ:

— Но вдь это-же свинство хохотать на то, чего вы не понимаете! Я показывалъ его самымъ компетентнйшимъ охотникамъ и вс нашли его полезнымъ. Ящикъ мн стоитъ боле двухсотъ рублей. Это, по моему, вкладъ въ охотничье дло.

— Вкладъ, вкладъ, Карлъ Богданычъ. Осенью-же пойдемъ на медвдя съ ящикомъ, — заливался смхомъ Петръ Михайлычъ.

Докторъ сжалъ кулаки.

— Съ пьянымъ человкомъ не стоитъ разговаривать! — пробормоталъ онъ сквозь зубы, схватилъ свой сакъ-вояжъ со стола и, не допивъ пива, сталъ уходить съ огорода, крикнувъ егерю:- Амфилотей! Проводи меня! Я ухожу на охоту!

— Эй! Ящикъ! Аппаратъ! Вернись! — крикнулъ ему вслдъ Петръ Михайлычъ и захохоталъ еще громче.

VII.

Былъ часъ четвертый второго дня, а Петръ Михайлычъ все еще не собрался на охоту, да и не могъ онъ собраться — ноги окончательно отказались ему служить, до того много было выпито всякой хмельной дряни. Да и не одн ноги. Самое туловище требовало подпоры и не будь врытаго на огород въ землю стола, онъ давно-бы свалился со скамейки, на которой сидлъ. Движенія его ограничивались только размахиваніемъ руками, которыми онъ ловилъ увертывающихся отъ него крестьянскихъ двушекъ, все еще находившихся при бражничань и время отъ времени пвшихъ псни. Число двушекъ усилилось уже до пяти. Эти вновь пришедшія двушки явились съ корзинками грибовъ, которые Петръ Михайлычъ и купилъ у нихъ. Около него стояли три объемистыхъ корзины съ грибами. Пришла баба съ черникой — Петръ Михайлычъ и чернику купилъ у нея и присоединилъ корзину въ грибамъ, а бабу оставилъ при себ бражничать. Тутъ-же стояла и корзина, переполненная раками, которую принесли деревенскіе мальчишки и продали ему. Кром Степана съ Петромъ Михайлычемъ бражничалъ и еще мужикъ Антонъ, тщедушный, хромой и одноглазый. Онъ явился съ форелью, продалъ ее Петру Михайлычу и форель эта висла тутъ-же на вишн на мочалк, продтой сквозь жабры. Пиво лилось ркой. Егерь Амфилотей, караулившій Петра Михайлыча, нсколько разъ предлагалъ ему отдохнуть, принесъ даже коверъ и подушку, положивъ ихъ на траву подъ вишню, но тотъ упорно отказывался отъ отдыха.

— Ежели вамъ, ваша милость, теперь часика на два прикурнуть и освжиться, то мы часу въ шестомъ все-бы успли еще на выводковъ създить, — говорилъ онъ.

— Плевать. Успется… — отмахивался Петръ Михайлычъ.

Егерь пробовалъ гнать всхъ мужиковъ и бабу, но т не шли. Не уходили и двушки, требуя отъ Петра Михайлыча разсчета за псни, но тотъ не давалъ и кричалъ:

— Пойте! Пойте веселую! Разсчетъ къ вечеру! Да что-жъ вы такъ-то? Танцуйте кадриль, пляшите.

— Да вдь плясать-то, Петръ Михайлычъ, надо подъ гармонію, а гармониста нтъ, — отвчала Аришка. — Вотъ ежели-бы Калистрата намъ позвать. Ужъ онъ куда лихъ на гармоніи!..

— А гд Калистратъ? Кто это такой Калистратъ? — спрашивалъ Петръ Михайлычъ.

— Онъ кузнецъ, онъ теперь въ кузниц.

— Стаканъ! Волоки сюда Калистрата!

— Дементья надо, а не Калистрата. Калистратъ теперь на работ. Онъ даве мн переднюю ногу у коня подковывалъ, а теперь тарантасъ доктору чинитъ.

— Ну, вотъ… Поди, ужъ починилъ давно. Что намъ Дементій?.. Дементій только пискаетъ на гармоніи, а Калистратъ настоящій игрецъ, — стояла на своемъ Аришка.

— Не пойдетъ, говорю теб, Калистратъ отъ работы.