Саспыга

Лицо у Саньки посерело, рот прыгает и подергивается.

— Мы же бухие спать завалились, — говорит он. — Видать, пошел среди ночи отлить там или попить и поскользнулся.

— Да, наверное, — отвечаю я.

Он слышит недоверие в моем голосе и взвивается:

— Что, думаешь, я?!

— Знаю, что не ты, чушь не неси. — Санька слегка выдыхает, но смотрит на меня с подозрением. — Ты бы подрался, — говорю я. — Было бы слышно и видно.

— Ну да… — с нервной усмешкой кивает Санька. — Я ж под условкой хожу, — застенчиво объясняет он.

— Ну да, как иначе-то, — бормочу я под нос. Драка, травка, нелегальный ствол, браконьерство, стандартное меню, выбирай.

— Во не повезло мужику… — вздыхает Санька. — Надо Аське сказать, — спохватывается он.

— Тут такое дело…

Выслушав меня, Санька хмурится:

— Испугалась, наверное. Люди с перепугу какой только херни не творят.

Я молчу. Мне не хочется обращать его внимание на то, что для панического бегства Ася слишком тщательно собралась.

— Блин, Катюха, что делать-то? — Санька ломает пальцы. — Надо спускать его, ментов звать, я не знаю. Родственников искать как-то… Блин, я ж теперь по-любому сяду. Придумают, что я его гидом был, типа того, и закатают, у меня и корочек-то нет… Может, забинтовать башку ему? типа живого спускали, по дороге загнулся… Да нет, не поможет. Катюха, блин, да скажи что-нибудь!

Я понимаю, что должна сказать, но у меня не поворачивается язык. Панночка лежит лицом вниз, но били его спереди. Я представляю, как так могло получиться, и поэтому не могу заставить себя открыть рот.

— Эта дура еще где-то бегает, не дай бог тоже убьется, — вспоминает Санька. — А может…

Он задумывается, что-то вспоминая и прикидывая.

— Слышь, Катюха, а ты только с нами никогда не набухиваешься или в принципе? Ну, с Аркадьевной там или с Ильей можешь?

— Да не очень, — осторожно отвечаю я.

— А эта… Аська. Она, по ходу, вообще ему не рада была?

— Это ты к чему? — Я боюсь вздохнуть, как будто иду по канату.

— Ну, не захочет потом в городе, например, позвонить ему, отношения повыяснять?

— Н-ну-у-у… — я отвожу глаза, натыкаюсь на Панночку и поспешно перевожу взгляд на поляну. Она пуста: кони попрятались от дождя под кедрами и дремлют.

— Слышь, Катюха, — говорит Санька и замолкает. Шумно дышит сквозь раздутые, напряженные ноздри. — Слышь. А ведь никто не знает, что он со мной был.

— Да ну, как такое может быть.

— А вот так. Он же пешком наверх поперся, я его на половине подъема подобрал. Никто и не заметил, как он свалил, думали, в деревню спустился.

— Ты вроде другое рассказывал.

— Ну рассказывал… Слышь, как все было. Я-то, когда пацаны меня послали, ну, с охотой, решил один рвануть. Конишку-то я у Ленчика заводным одолжил, чтобы мясо грузить. Ну а когда догнал этого — слово за слово, я и сказал: давай отвезу, чего уж. — Я не очень верю в такую Санькину доброту. Он видит это и злится. Буркает: — Он ревел, поняла? Шел и ревел, прямо как баба. Ну и бабло все-таки…

— А зачем врал вчера?

— Не хотел при всех про, ну, ты поняла, про нее…

— Про саспыгу.

— Да. — Саньку передергивает.

— И что ты предлагаешь? — спрашиваю я. Чтобы никаких недоразумений. Чтобы мы точно друг друга поняли.

— В Муехте в избушке лопата есть. Подождешь, пока я сгоняю? Не забоишься?

У меня есть примерно час. Я собираю палатку, стараясь не смотреть на лежащего под соседним кедром Панночку. Стоит мне заметить его хотя бы краем глаза, и руки тотчас снова чувствуют сырую, неподвижную, неподъемную тяжесть. («Может, на пальцах надо», — брякаю я, пока мы, пыхтя и оскальзываясь, перетаскиваем тело на стоянку, но, к счастью, Санька не слышит. ) Издали Панночка похож на кучу мокрых тряпок. Я ищу в себе хотя бы намек на чувство вины — и, не найдя, иду за Карашем.

Уже заседлав и загрузив его, я вспоминаю, что надо набрать в дорогу воды, и бегу к ручью. Багровой лужи вокруг камня уже не видно, но, когда я приближаюсь, из-за него выскакивает перепуганный бурундук. Его мордочка испачкана темным.

…Мне не надо искать следы, чтобы понять, куда пошла Ася. Я и так знаю — а если бы засомневалась, Караш вытащил бы меня на нужную тропу. Мне надо спешить. Не из-за Саньки, он меня уже не догонит, да и не поймет, где искать: дождь надежно замывает следы. Но я боюсь потерять Асю. Я знаю, что скоро она изменится. Переродится. Сверкающий пуховик слиняет в серое и покроется рыжим налетом, сольется с лишайниками и подсохшей хвоей. Пальцы исхудают и станут цепче. Она станет ловкой и беззвучной, и я больше никогда не найду ее на осыпях. И никто не найдет. Или хуже того — все-таки найдет. Санька или кто-нибудь еще — не я.

Я останавливаюсь перед спуском, и в голове тотчас всплывает сегодняшний сон. По такой круче можно сползти только пешком, ведя коня в поводу, но мне почему-то кажется, что так нельзя. Неправильно. Скорее всего, я убьюсь вместе с Карaшем на этой тропе, но спускаться должна верхом, иначе ничего не выйдет. «Не выйдет что?» — спрашиваю я себя и не нахожу ответа.

Насыщенный водой воздух пахнет мокрыми перьями.

На дне ущелья бьется и пенится река, а за ней поляны, разделенные полосами кедрача, уходят к лиловому перевалу. Все тот же пейзаж — но немножко иной. Все там, за ущельем, чуть-чуть другое. Нехоженое.

Не для людей.

II

1

По плоскостям сланцеватости гнейсы можно расколоть на плитообразные фрагменты; также гнейсы легко расслаиваются при замерзании и оттаивании. Из пены из пастей трехглавого пса выросла ядовитая трава аконит. Если конь упадет головой вниз по склону, он не сможет встать.

На берегу реки я ставлю Караша головой вверх по склону, а потом ложусь в седле, прижимаясь щекой к жесткой гриве. Я бы свалилась в траву, но боюсь, что потом не смогу забраться обратно. В ушах бухает, голова кружится, и я чувствую себя такой слабой, будто потеряла половину крови.

…Воспоминания о спуске распадаются на отдельные, болезненно отчетливые кадры. Едва начав, я осознаю, что пройти здесь невозможно; я хочу вернуться и тут же понимаю, что и обратного пути нет. Стоит Карашу сделать первые шаги, и я вижу то, что не замечала сверху: раз ступив сюда, развернуться уже нельзя. Тропа шириной в два копыта пробита через свирепый курумник; с обеих сторон, едва не доставая до стремян, громоздятся камни. Я протискиваюсь сквозь балансирующую вопреки силе тяжести живую многоголовую массу остроребрых, злобноугольных, ощеренных заточенными гранями камней.

Ленчик смог вернуться, вспоминаю я, Ленчик выбрался отсюда — или на самом деле нет?

Если он смог — то я не понимаю как. Я даже не пытаюсь повернуть. Мои ноги — единственное, что удерживает седло, и я до судорог стискиваю колени. Туго затянутые перед спуском подпруги уехали Карашу под мышки и ослабли, подфея натянулась так, что сейчас либо соскочит с хвоста, либо лопнет. Я вижу носки своих сапог рядом с ушами коня; не полагаясь на глаза, он обнюхивает ненадежную щебенку, низко вытянув морду, и шаткое равновесие становится совсем призрачным. Его разъедает горечь растоптанных лишайников, вонь моего ледяного пота, остро-соленый запах Караша. Короткий отрезок мохнатой гривы далеко внизу — остальное закрыто неумолимо сползающим седлом. Еще чуть-чуть, и оно вместе со мной соскользнет через голову коня — но до этого не дойдет, еще раньше мы перевернемся