Север помнит
Шрифт:
Теперь он стал Трехглазой вороной. Он должен был ею стать. Против воли на него нахлынули видения. Он снова увидел Джона, вспомнил, как говорил с ним совсем недавно, перед тем как прозвучал Рог и настал конец света, как велел ему проснуться. Потом он почувствовал, как из-под земли выходят великаны, как горят Иные, а дальше – невыносимый хаос, обрушившийся на него, словно пылающие звезды, падающие с небес. Мира погибла.
Он в страхе сбежал из этого морока. А потом, словно из ниоткуда, появилась его сестра Санса, - она была далеко отсюда, под другим полым холмом, среди корней другого чардрева. Рядом с ней стояла мертвая женщина в капюшоне, а еще банда оборванных разбойников и высокий человек с обожженным лицом. Мира погибла. Он будто бы увидел своего брата Рикона,
Бран боролся с видениями, накрывающими его с головой, словно волны. Он уже не понимал, есть ли у него тело или разум, осталось ли от него хоть что-нибудь. Вскоре он почувствовал, что не может обуздать тысячи образов, лиц и голосов, и они вонзились в него, как холодные лезвия ножей. Мира погибла. Он должен был сделать что-нибудь, ведь нельзя оставлять ее здесь просто так, и тогда он призвал воронов. Он послал стаю на юг и увидел их глазами Сероводье. Увидел горящий замок и дымящиеся остовы строений среди черных болот. Услышал крик молодой женщины, приводящей в мир новую жизнь, увидел слепого ребенка без правой руки, еще одного сломанного мальчика, и в тот же миг узнал его. Робб Старк. Он теперь твой наследник, зеленый принц. Твой. Твой. Твой. Возьми его.
С тех пор как Бран пришел под холм, он и не вспоминал, что является наследником своего старшего брата, законным королем Севера. И только сейчас он понял, что это действительно так, - его право на Север гораздо более сильное, гораздо более потустороннее и вечное, чем просто корона из стали и бронзы. Он теперь Трехглазая ворона, повелитель Детей Леса и других древних существ, - и в то же время их раб. А этот мальчик по имени Робб, сын его брата и теперь его сын… может, он и слеп, но однажды он будет видеть лучше и дальше любого смертного. Все, что мне нужно сделать, - привести его сюда и лишить всего, что ему дорого. Бран уже целую вечность не видел Ходора. Лето исчез. Жойен погиб. Мира погибла.
Бран заплакал. Соленые слезы сползали по холодным щекам и исчезали в иссохшем клубке корней; при этом последнем проявлении человеческой слабости деревья еще сильнее сжали его. Он попытался сломать корни, но они обвились вокруг его запястий и завели руки ему за голову. И конечно, ноги по-прежнему сломаны; он-то думал, что наконец узнает, как починить их, но они остались такими же безжизненными и бесполезными, как и раньше. Красный Ворон сказал, что нельзя проникать в людей и заимствовать их тела, но Красный Ворон мертв, и теперь он устанавливает правила, никто не сможет помешать ему…
Брана захлестнуло горячее, сумасшедшее, приятное чувство собственной мощи, стирающее все то, что делало его самим собой. Каждая шкура, каждая тайна, каждая истина мира, заключенная в памяти безмолвных наблюдателей-чардрев, теперь принадлежит ему. Теперь он может по собственному желанию сдирать шкуры, разоблачать тайны, познавать истины, воздавать милосердие или отмщение…
Что-то сильно ударило его по лицу, и наваждение прошло. Проморгавшись, он увидел, что прямо перед ним стоит Листочек и глядит на него с выражением, которого он никогда раньше не видел. Бран взглянул в ее широко распахнутые золотистые глаза, дикие, шальные, почти что чудовищные, и все его иллюзии о том, что Дети Леса – это дружелюбные, загадочные духи, тут же испарились. Дети Леса – древний народ, как само время, они держатся за свое святилище, в то время как мир снаружи с каждым днем становится все мрачнее и холоднее. Они не потерпят здесь безумцев или дураков. Они выбрали его, привели его сюда, убили всех, кого он любил. А теперь…
Бран съежился.
– Простите меня! – прошептал он. – Простите, я больше не буду… нет, пожалуйста, не надо…
Листочек не обратила на его слова внимания. Оглядевшись, Бран увидел, как из тьмы один за другим выходят Дети Леса, напевая
тихую, гулкую погребальную песнь, от которой у него мурашки пошли по коже. Корни крепко стиснули Брана, удерживая на месте, Листочек шагнула вперед, склонилась над ним и вырвала зубами кусок плоти из тощей груди Брана.Его тут же пронзила ослепляющая боль.
– Нет! Листочек, не надо! – Он беспомощно задергался, в ужасе глядя на рану, вокруг которой свисали клочки кожи, и заметил на ее губах свою кровь. Где-то очень далеко, у входа в пещеру, он увидел неестественное голубое свечение и понял, что последняя защита против Иных исчезла, что они идут сюда, а когда придут – убьют всех. Чтобы не пустить их, Бран должен позволить Детям Леса есть свою плоть, пить кровь новой Трехглазой вороны, принять участие в этом древнем таинстве, принести себя в жертву, построить ворота заново. Но как это сделать? Как согласиться умереть?
Мира погибла. Она умерла ради него.
Всхлипывая, Бран закрыл глаза и перестал сопротивляться.
Второй укус был еще больнее, чем первый. Он чувствовал, как зубы вонзаются в его плоть, рвут мышцы, скребут по кости. Его сердце отчаянно колотилось, гоня по жилам кровь-сок, вытекающую наружу, окрашивающую белую древесину чардрева в цвет листьев, - Бран наконец понял, отчего они такого цвета. Он вспомнил, как мейстер Лювин истекал кровью под сердце-древом в богороще Винтерфелла, и в этот миг Лювин оказался рядом с ним, невысокий седой мейстер с печальными глазами и глубокой раной на груди, - это Оша подарила ему удар милосердия. «Я здесь, дитя, - прошептал он, - возьми меня за руку. Умереть не так уж плохо. Быстрее и проще, чем уснуть».
Бран терял сознание. Он не чувствовал ничего, кроме боли, но, увидев мейстера, ощутил прилив сильной, неистовой любви. Он протянул руку и нащупал пальцы Лювина. Старик улыбнулся с такой гордостью и верой, что у Брана защемило сердце.
А потом были лишь тьма и падение. Лети или умри. Лети или умри.
– Чего не сделаешь ради любви, - сказал золотой человек на вершине башни.
– Зерно, - прокаркал ворон.
– Бран-калека, - дразнился Уолдер Малый.
– Просыпайся, - шепнул Джон, как раньше говорил ему Бран.
– Мой принц, - прошелестела Мира. – Зеленый принц.
– Мое славное летнее дитя, - говорили отец, мать, Старая Нэн, мейстер Лювин и все те, кому он был близок и дорог.
– Ходор, - сказал Ходор.
– Я, - подумал Бран. – Я, я, я.
Умирая, веря, живя, любя, он полетел.
Он замерз. Под щекой было что-то колючее. Вокруг стояла могильная тишина, - ни слова, ни шепота, ни намека на грохочущие видения прошлого. В таком случае быть мертвым гораздо приятнее, чем живым. Бран услышал что-то похожее на отдаленный шум прибоя, почувствовал, как вздымается грудь и с мучительным, обжигающим усилием вздохнул. Он ожидал, что тьма опять накроет его с головой, но за первым вздохом последовал второй – вдох и выдох, и на этот раз Бран не помнил, как это получилось. Покрытое шрамами сердце билось непривычно медленно и равномерно.
Бран открыл глаза. Он лежал, раскинув руки, на большой куче листьев. Единственным источником света в кромешной тьме был слабый, далекий золотистый луч, словно где-то среди бури горит фонарь, освещающий дорогу к дому. Бран лежал на обнаженной груди земли, где-то очень глубоко, в самом сердце пещеры. Он вытянул руки, непроизвольно пытаясь подняться, и, словно новорожденный жеребенок, неловко встал на ноги.
Встал.
На ноги.
У Брана закружилась голова, и не только от чудесного воскрешения. Он ахнул, ущипнул себя за руку так сильно, что закусил губу от боли, и принялся ощупывать бедра, ноги, ступни. Это его ноги. Он стоит на них. Он сделал шаг и упал, едва не грянувшись лицом оземь; затекшие ноги закололо, словно в них вонзились тысячи булавок. Бран встал на четвереньки, потом на колени, потом встал во весь рост и побежал. Но тут же потерял равновесие, упал в ворох листьев и остался лежать, плача, смеясь, пиная воздух ногами, ерзая, словно собака, спущенная с поводка, радуясь, не веря своему счастью, рыдая так сильно, что даже дышать было больно.