Солнце больше солнца

Чекист отлучился, а, подойдя снова, обратился к двоим:

– Идёмте принимать пищу!

И щеголеватой походкой подался к столу, за которым уже сидел коллега.

Другие чекисты сидели за столами рядом. Давешний старичок в фартуке и ещё несколько официантов подали всем перловую кашу, конскую колбасу, воблу и чай. Обреев ловил взгляд Сёмина и его товарища, мялся в тревоге, но Сёмин так ободряюще улыбнулся, что Илья принялся за еду в чувстве своего человека в компании.

40

Чекисты допили чай, стали выходить из зала, направляясь к комнате, которая служила камерой и имела отдельный выход из здания. За дверью нынче буйствовал буран, и приговорённых выводили на расстрел не всех разом, чтобы не бросились в мятущееся море снежных хлопьев - авось кому выпадет счастье скрыться. Возиться, каждому связывая руки, не хотелось, потому решили расстреливать по двое.

Происходило это за сараем из старых шпал, где запирали Обреева. Позади сарая простирался двор, который некогда был обнесён глухим забором. Его ломали на дрова, он сохранился частями только справа и слева, и теперь двор отделялся лишь малым расстоянием от начала уходящей в поле улицы с десятком бараков и домишек по одну и другую сторону.

Первыми из камеры повели двух девушек, они сперва не шли, падали на пол, крича, и красноармейцы, сжимая в углах ртов дымящиеся цигарки, стали покалывать ослушниц штыками. Израненные девушки, обезумев, кинулись было бежать к месту расстрела, но их заставили идти шагом.

Когда солдаты вернулись за двумя следующими, те, видевшие, как обращались с предшественницами, были уже словно не в себе, пошли покорно.

Наступила очередь мужиков, которые по приказу разделись до исподнего; первый из них повалился красноармейцам в ноги, заклиная пощадить, его принялись тыкать штыками в лицо, целя в глаза, он зажимал их руками, и ему на дюйм-два впускали штыки под мышки. Человек вскочил, пошёл куда приказывали. Второй, шедший с ним под пулю, обложил его матом.

Отец и сын Кошаковы, другие пары прошли молча к стене сарая.

В это время Неделяев, Обреев и разделивший с ними трапезу чекист, одетые, чтобы сразу же пойти, куда скажут, сидели за столом в буфетном зале вокзала, прислушивались к звукам выстрелов, которые ослабленно доносились сюда.

Вбежал в шинели, в папахе, осыпанных снегом, раскрасневшийся Сёмин, будто лишь теперь вспомнивший о троих:

– Какого х... вы тут засели? Идёмте!

Он выкрикнул это так, словно само собой разумелось - зачем идти. Чекист, Неделяев, а за ним Обреев поднялись, последовали за ним. Выйдя из вокзала, попали под порывы завывающего ветра, снег несло, казалось, со всех сторон. Догнали неспешно идущую группу, в которой выделялись две фигуры в белом: в нательных рубахах и подштанниках, босые. По бокам и позади шли красноармейцы с винтовками.

Группа, а за нею Сёмин, его коллега, Неделяев и Обреев завернули за сарай. У стены виднелись трупы, их быстро заносило снегом, за его мятущейся завесой не было видно, где кончается стена.

Двое приговорённых - бандиты, один с простреленной перевязанной рукой, - содрогались от холода, сквозь шум ветра слышался хрусткий стук их зубов. Конвоиры прикладами толкнули окоченевших к стене, другие солдаты уже держали винтовки на изготовку и тут же стрельнули - двое вмиг упали, вдруг один, с перевязанной рукой, стал приподниматься. Конвоир, только что толкнувший его прикладом, в упор выстрелил ему в грудь; тело вмялось в снег, пошевелилось и замерло.

Неделяев вынул из кобуры наган, шагнул к Обрееву, встал перед ним.

– Сними полушубок!
– приказал, отдаваясь злому волнению.

Илья, опешив, отшатнулся, крикнул:

– Нет! Нет на то твоей власти!

Подскочил Сёмин с криком:

– О тебе постановлено! Раздевайся!
– и с нажимом на "о" повторил: - Постановлено!

– Ведите к Рябову! Он обещал мне!
– в отчаянии воззвал Илья.

Чекист, который давеча сидел за столом с ним и Неделяевым, сказал:

– Рябов знает.

Сёмин добавил:

– Ты приговорён!
– и стал расстёгивать на Илье полушубок.

Красноармейцы, не посвящённые в то, что ожидало Обреева, топтались рядом, перебросив винтовки за плечо, подняв воротники шинелей, повернувшись спинами к ветру. Сёмин и его коллега содрали с Ильи полушубок, сорвали малахай, и Илья, воздевая руки, крикнул:

– А помог я вам задаром?!

Ветер налетал, осыпая снегом, завывая, и Сёмин закричал пронзительно:

– А сала тебе не дали?! Нам на троих столько дают, а тебе - одному!
– он толкнул Илью руками в грудь: - У-уу, мало тебе?!

Неделяеву не терпелось совершить заветное, ревнивая страсть довела его до бешенства, он поднял наган с криком:

– Не заслоняй!!!

Сёмин прянул вбок от Обреева, и Маркел крикнул тому:

– Лицом к стене!

Обреев, обходя Маркела и удаляясь от стены, заговорил упрямо-просяще:

– Дай напоследок тебе сказать... Как Москанин убил Данилова, так и ты меня в точности! ты хочешь Москаниным побыть!

– Спиной ко мне!
– выкрикнул пьяный от яростного восторга Маркел, подался, выставляя наган, к Илье.

Тот стоял поникший, опустив руки, склонив голову, и, словно в покорном изнеможении, сказал:

– Желаю тебе порадоваться на великие силы, дойти до маяка...

И вдруг бросил кулак, не замахиваясь, как он умел, в подглазье Маркелу. Того оглушил звон, ничего не видя, Маркел опрокинулся спиной на снег, но револьвера не выпустил. Илья кинулся в кипение снежных хлопьев. Неделяев, придя в себя, приподнялся и, целя в неясную исчезающую в буране фигуру, стал стрелять. После четвёртого выстрела никого уже не было видно за несущимся снегом. Маркел, вскочив, бросился в том направлении, в каком скрылся Илья. Вокруг мельтешили снежные хлопья, вскоре справа и слева смутно проглянули строения - Маркел бежал по улице. Потом строения исчезли, и он ощутил, что оказался в поле среди мятущейся белой мглы.

Пришлось возвращаться, съедала лютая досада, что Илья убежал.

На прежнем месте у сарая поджидали Сёмин, его товарищ и красноармейцы. Неделяев, до сих пор не выпустивший наган из руки, крикнул:

– А вы почему не стреляли?

– Не ори!
– обрезал, выступая навстречу, Сёмин.
– Тебе было поручение - расстрелять. И мы оружие не вынали. А как он тебя сшиб одним ударом, поздно было вынать - он как в молоко нырнул.

Сёмин глядел на револьвер в руке Маркела так, будто собирался вырвать его, и Маркел всунул наган в кобуру, которую тотчас застегнул. Сёмин бросил в лицо:

– Просрал поручение!

Неделяев постарался показать, что не обескуражен:

– Словлю я его, никуда не денется!
– и добавил, не веря в то, что говорит: - Да и попал я в него! Где-то в снегу лежит.

Он нагнулся, захватил пригоршню снега, приложил к вспухшему подглазью.

Вернулись в буфетный зал вокзала, Маркел, опередив Сёмина, подбежал к сидевшему за столом Рябову:

– Моя ошибка, товарищ. Буран непроглядный, он ударил меня и удрал, благодаря бурану. Как только стихнет, я его поймаю.