Солнце больше солнца

Взгляд Рябова был невыносимо тяжёлым, наконец начальник перевёл его на Сёмина. Тот заговорил с видом человека, который должен был только наблюдать, что он и выполнил с аккуратностью:

– Этот велел тому встать к стене, а он не встаёт, я тебе, говорит, последнее слово скажу, говорит, говорит и как даст в морду! Сшиб с ног и за бураном пропал. Этот стрелял ему вслед, потом побежал вроде за ним. Пришёл ни с чем.

Маркел, мучаясь виной и желая почувствовать себя обиженным, сказал Рябову с вызовом:

– Думаете, я нарочно дал ему сбежать? Тогда арестуйте меня!

Рябов, успевший присмотреться к Неделяеву, понимал: тот всем своим пламенным сердцем желал убить Обреева и упустил его случайно. Однако начальнику было в удовольствие показать милиционеру, что он под подозрением. Маркел услышал грубый угрожающий ответ:

– Не дёргайся, жди решения!

Человеку с небрежно подстриженной бородкой подумалось, что, пожалуй, так и следует представить дело начальству в Бузулуке: милиционер-де по каким-то своим расчётам помог приговорённому сбежать. Да, но почему милиционеру было велено исполнить приговор? Не объяснишь же начальству, что расстреливать Обреева, после того как он обеспечил захват банды Шуряя, было ему, Рябову, не совсем по душе и хотелось, чтобы это сделал, показав себя подлецом, неприятно самоуверенный милиционеришка.

– Сдай оружие и отсюда не выходи! Если по нужде - с тобой пойдут, - объявил начальник Маркелу.

Рябов решил завтра отправить Неделяева в Бузулук и размышлял над сопроводительной бумагой. Маркел, расставшись с винтовкой и наганом, сел на стул, уперев локти в колени, прижав подбородок к ладоням, он со сладострастным ожесточением вновь и вновь представлял, как стреляет в исчезающую в снежном кипении фигуру.

Часа два спустя вошедший в зал красноармеец доложил начальнику: местный старик хочет что-то сказать.

– Приведите!
– велел Рябов.

Старик мелкими шажками, с опаской, подошёл к нему, сказал:

– Ко мне во двор человек забежал, раненый. Хотел в хлев зайти - спрятаться, видать, да не смог открыть дверь, упал. Кажись, умер.

Рябов приказал Сёмину пойти с тремя красноармейцами во двор к старику и, бросив взгляд на Неделяева, добавил:

– И ты с ними!

Старик жил на уходящей в поле улице, по которой Неделяев пробегал, преследуя Обреева. Посланные увидели у хлева лежащего ничком, с него стряхнули снег, удостоверились, что перед ними мёртвый Обреев, обнаружили под застывшей поверх пиджака кровью пулевую рану ниже правой лопатки. Он, теряя кровь, замёрз.

41

Неделяев уехал в Савруху, остро уязвлённый тем, что Рябов, осмотрев принесённый к сараю, к месту расстрела, труп Обреева, велел вернуть ему, Маркелу, оружие, но ни слова не сказал, не попрощался. "Бумаги не пожалеет, опишет начальству так, будто это он со своими выследил и накрыл банду Шуряя, а не я поднёс ему подарок на ладони", - негодовал Маркел, обмозговывая, как защитить правду в послании своему начальству.

В Саврухе его ждала определённая ему сельсоветом "квартира" в избе вдовы Гороховой. Изба, рубленная из толстых кондовых брёвен, представляла собой одну большую, с четырьмя окнами, комнату, которую широкий проём без двери соединял с кухней, куда входили из сеней. В комнате со стенами, обшитыми гладкими сосновыми досками, стояли стол с табуретками вокруг, широкая деревянная кровать, комод с зеркалом над ним. Хозяйка Анна Потаповна спала в кухне, где теплее; топила она скупо, берегла дрова: дочь с зятем подвезли их однажды, а подвезут ли в другой раз - поди знай. Живут они в дальнем конце села, зять не из здоровых, трое голодных детей, во всём нехватка.

Маркел затребовал у сельсовета дрова и истопил печь так, что в комнате, вспотев, разделся до рубахи. Простуженная Потаповна отогревалась в кухне и оттуда, надсадно кашляя, благодарила Неделяева; ступить к нему в комнату она не смела.

Кажется, давно ли жила Потаповна с мужем и сыном небогато, но сытно. Весной 1918 года, когда Савруха знакомилась с красными, муж Изот Иванович высказался: "Коль скоро у тебя над всей страной кнут, можно вусмерть загонять коней, сколько тебе надо. Но кабы кнутом себе глаз не выхлестнуть". Эти слова передали Москанину, он навестил Горохова, вывел во двор и вогнал пулю ему в затылок.

Когда после восстания чехословаков Дутов вступил в Оренбург, Горохов-младший, обстоятельный парень, повоевавший на Кавказском фронте, ушёл в армию атамана и не вернулся. Опять пришли красные, забрали у Потаповны всё до последней курицы. Вдова кое-как перебивалась тем, что могла принести дочь.

Маркел, тщательно поискав, не обнаружил у хозяйки никаких припасов, кроме нескольких заплесневелых, с червячками, сухарей. Она от истощения еле ходила, он поглядел, поглядел и уделил ей долю хлеба от своего пайка. Потаповна налила в миску кипятка, трясущимися руками накрошила в него хлеб, ложкой долго растирала крошки, размешивала, потом, подув на жижу, торопливо съела её, вылила в рот остатки до капли и выскоблила дно миски. Недолго ему делить кров с недавней хозяйкой, подумал Маркел.

В комнате уселся с карандашом и бумагой за стол, поставив на него керосиновую лампу-десятилинейку: писал, морща лоб, допоздна. С рассветом встав, побрился, сел на свою саврасую крепенькую лошадку с длинной гривой и повёз начальству, которое располагалось в селе Сорочинском, многословное донесение о достижениях милиционера в первые же дни работы.

Сорочинское, впритык к которому пролегла железная дорога от Самары до Ташкента, богатело, пока не воцарились коммунисты, торговлей хлебом, скотом, рыбой, хлопковой, шёлковой материей, изделиями из серебра, золота, фарфоровой посудой и - не перечислить - ещё чем. Здесь бурлили, пестрея нарядами торговцев и покупателей, по три ярмарки в год, на которые привозили товары купцы из Ташкента, Бухары, Коканда, даже из Афганистана.

В Сорочинском разместилось отделение Среднеазиатского коммерческого банка, иностранная фирма устроила своё представительство, продавая косилки и иные потребные для сельского хозяйства машины, купец Коршунов построил в селе кожевенный завод и мясоконсервную фабрику. Уважающая себя публика, даром что сельская, посещала кинематографы "Модерн" и "Триумф", усаживалась за столики ресторанов "Астория", "Русь", "Ялта", проводила время в построенном купцами братьями Афанасьевыми Доме быта, где были библиотека, залы для танцев, игр в карты и в бильярд.

Советская власть свела ту жизнь к воспоминаниям. Когда серым декабрьским днём 1920 года Маркел Неделяев въезжал в Сорочинское, кирпичные здания лавок, обступившие Базарную площадь, чернели дверными проёмами - двери сгорели в печках спасавшихся от стужи жителей. На торговле лежал запрет. В бывшем Доме быта квартировала красноармейская рота. Кинематографы были обращены в общежития для бессемейных коммунистов, семейные проживали в купеческих домах. На занесённых снегом площади и улицах там и сям бросались в глаза нечистоты, будто напрочь было забыто о нужниках. По протоптанным в снегу тропам проходили фигуры в шинелях и озабоченно частил шаги оборванный люд, с завистью глядя на ворон, которые ухитрялись находить себе пропитание и даже голосисто каркать.

Неделяев привязал лошадь к столбу перед бывшей гостиницей (так называемыми "номерами") Михалева, где обосновалась Рабоче-Крестьянская милиция. Часовой в валенках притопывал на крыльце, уперев в него приклад пехотной трёхлинейки, которую держал одной рукой, кончик штыка приходился вровень с виском часового. Маркел показал ему свой документ, и часовой молча подался на шаг в сторону от входа.

Полагая, что начальство должно сидеть наверху, Неделяев направился к лестнице, которая вела на второй этаж, по ней спускалась девушка в гимнастёрке, обтянувшей груди, губы девушки были накрашены. Маркел обратился к ней в своей обычной сумрачно-важной манере: