Современная язва

— Звалъ… — отвчалъ ему Трущохинъ, — и хочу съ вами серьезно поговорить. — Такъ, милйшій, нельзя, такъ невозможно, господинъ Ухватовъ. Такъ торговцы не длаютъ.

— Что такое? Въ чемъ дло, ваше превосходительство? — испуганно спросилъ дровяникъ.

— Во-первыхъ, я еще не превосходительство, а во-вторыхъ, вы сами знаете, что я говорю насчетъ дровъ, которыя вы ставите. Это ужь изъ рукъ вонъ, Ухватовъ. Какъ васъ звать?

— Терентіемъ Павловымъ-съ.

— Такъ не длается, Терентій Павлычъ, и я не могу этого допустить! Не могу-съ!

— А что такое насчетъ дровъ, Александръ Иванычъ? Дрова, кажется, первый портъ.

— Да, если считать снизу. Садитесь. Присядьте.

— Ничего-съ… Постоимъ… — проговорилъ дровяникъ, однако прислъ на кончикъ стула у дверей, издалъ глубокій вздохъ и произнесъ:- Удивительно!

Слъ и Трущохинъ.

— Я не могу кричать на васъ, это не въ моей манер, - проговорилъ Трущохинъ:- но скажу вамъ, не горячась, что вашихъ дровъ я не могу принять. Ршительно не могу.

Дровяникъ поднялся со стула.

— Отчего-же это такъ? Позвольте… — спросилъ онъ.

— Потому что он сырыя и маломрныя… Невозможныя дрова.

— Эти дрова маломрныя? Не знаю-съ… Удивительно!.

Дровяникъ развелъ руками и хлопнулъ себя картузомъ по бедру.

— Да-съ, сырыя и маломрныя, а это противъ контракта, — продолжалъ Трущохинъ. — Въ контракт прямо сказано, что дрова должны быть не мене девяти вершковъ длины и не мене трехъ ширины, а вчера я ходилъ на дворъ ихъ осматривать и за какое полно ни возьмешься — все восемь вершковъ, а то и меньше. И наконецъ, среди полньевъ есть просто палки какія-то… Напиленныя жерди…

— Не знаю-съ… — протянулъ дровяникъ. — Удивительно.

— Такъ вотъ знайте-съ… И знайте также, что принять ихъ я никоимъ образомъ не могу.

— Позвольте-съ… Вдь дрова не машиной ржутся, и если такое-нибудь полно…

— Нтъ, тутъ-съ не одно полно. Тутъ не объ одномъ полн рчь.

Трущохинъ всталъ со стула и заходилъ по кабинету. Дровяникъ подумалъ и отвчалъ:

— И люди даже одного росту не бываютъ, а одни подлинне, другіе покороче.

— То люди, а то дрова.

— Если, Александръ Иванычъ, которыя коротки, то можно откинутъ и мы возьмемъ ихъ обратно.

— Половину придется везти обратно. Вы сколько выставили?

— Да теперь саженъ около четрехсотъ. Впрочемъ, вахтеръ вашъ принялъ только триста.

— Ну, такъ вотъ, боле двухсотъ сажень придется везти обратно. Да нтъ, я эти дрова совсмъ не могу принятъ. Везите вс обратно. Сейчасъ я составлю актъ…

Дровяникъ вспыхнулъ и заговорилъ:

— Александръ Иванычъ, ваше превосходительство, да вдь это грхъ! За что-же вы хотите раззорить человка?

— Перестаньте! Грхъ былъ-бы тогда, если-бы и принялъ такія дрова! — возвысилъ голосъ Трущохинъ. — Да-съ. Везите ихъ обратно. Я не приму.

Онъ отвернулся отъ дровяника. Произошла пауза.

— Кажется, Александръ Иванычъ, мы всегда для васъ… — произнесъ дровяникъ. — За что-же, помилуйте, вы хотите заставить человка пить чай безъ сахару! Удивительно! Мы всегда…

— То-то и дло, что не всегда… — тихо отвчалъ Трущохинъ.

— Не знаю-съ… — покачалъ головой дровяникъ. — Впрочемъ, мы даже можемъ и сейчасъ… Вотъ-съ… Пожалуйте. Хотите, на пріютъ пожертвуйте, а то куда хотите. Росписки не потребуемъ.

Дровяникъ ползъ въ, карманъ за бумажникомъ.

— Не думайте только дешево отдлаться. Вдь вы ставите семьсотъ сажень одного швырка… — сказалъ Трущохинъ. — Поставка не шуточная.

— Знаемъ-съ.

Послышался тяжелый вздохъ. Дровяникъ вынулъ одну радужную и сталъ отсчитывать мелкія бумажки, но потомъ оставилъ ихъ, досталъ вторую радужную и, приложивъ ее къ первой, произнесъ, подавая ихъ Трущохину:

— Вотъ пожалуйте, что можемъ. А только ужъ, Бога ради, не тсните насъ. За что маленькихъ людей обижать! Удивительно!

Трущохинъ взялъ и сказалъ:

— Спасибо. Но я все-таки велю вахтеру, чтобы онъ отобралъ тамъ полнья, которыя меньше восьми вершковъ, чтобы вы видли и знали… Такъ ставить нельзя.

— Людишки… Приказчики… Что ты подлаешь съ народомъ! Не смотрятъ за пильщиками. А я, ей-ей, не виноватъ. Кладка у насъ хорошая, плотная, дрова выставляемъ съ опушкой. Можно уходить?

— Уходите.

— Прощенья просимъ-съ… Пожалуйста не обидьтесь, Александръ Иванычъ. Все это вдь это ошибк и прямо… удивительно!

Дровяникъ поклонился и вышелъ изъ кабинета.

Трущохинъ держалъ въ рук дв радужныя и смотрлъ на нихъ.

— Проклятый тотализаторъ! — процдилъ онъ сквозь зубы.

Онъ позвонилъ казачка. Казачекъ явился.

— Попроси барыню… — сказалъ казачку Трущохинъ.

— Слушаю-съ.

Казачекь повернулся. Вдругъ около него упалъ на полъ двугривенный.

— Смотри… Это что такое? Откуда это у тебя? — спросилъ его Трущохинъ.

— А мн сейчасъ дровяникъ далъ, — проговорилъ тотъ смущенно и поднялъ монету.

— Теб-то за что? Чортъ! — раздраженно закричалъ Трущохинъ, но казачекъ уже выскочилъ изъ кабинета.

Шурша платьемъ, вошла Трущохина. Она была надувшись.

— Что такое случилось у тебя? — спрашивала она. Мужъ показалъ ей дв радужныя бумажки и сказалъ:

— Вотъ… Ева соблазнила Адама!..

— Съ кого получилъ? — быстро воскликнула она.

— Съ дровяника Ухватова. Онъ былъ здсь на двор. Впрочемъ, съ него-то не грхъ, съ него стоитъ.

— Да со всхъ стоить. Только что-жъ ты мало взялъ, Александръ?

— Да столько далъ. Конечно, можно было-бы поторговаться — ну, да чортъ съ нимъ!

— Нтъ, ты нажимай, ты нажимай… У насъ долги есть. Я больше ста рублей должна.

— Ну, вотъ теб сто рублей на поправку ротонды и на все прочее. А вторую радужную отдамъ Розенгипфелю въ уплату по векселю. Я его вызову по телефону. Ужасно пристаетъ.

Жена сидла около стола и обвертывала сторублевую бумажку вокругъ пальца.

— За сто рублей спасибо, но я теб должна признаться, Шурочка, что этого мн мало. Пока я обойдусь и съ этими деньгами, но въ общемъ мн мало, — сказала она. — А потому ты еще съ кого-нибудь понажми, Шурочка.