Стена
Шрифт:
– Смерть не люблю коротышекъ! Сеничка, наломайте…
Но другой землемръ, съ черными густыми усами, угреватый отмахнулся и сказалъ басомъ:
– Сами наломайте, дло у меня.
– Свинство съ вашей стороны!..
Онъ наказывалъ Гаврюшк сейчасъ же сходить на деревню и нанять къ утру четверыхъ рабочихъ - таскать флажки и инструменты.
Александръ Сергичъ уже побывалъ въ дом и вышелъ на крыльцо.
– Вонъ всю эту муру! Пистонъ!
Онъ опять вошелъ въ домъ и выкинулъ изъ окна стянутый зеленымъ кушакомъ полушубокъ.
– Живо
– Хозяинъ… Лександръ Сергичъ… - суетился около артели Пистонъ.
– Убирать надо…
– Господа швыряютъ - подымай!
– подмигивалъ солдатъ.
– Не по мсту небель выходитъ!
– Очищай! Вамъ говорятъ!
– кричалъ Тавруевъ.
Онъ уже скинулъ китель и былъ въ розовой рубах съ голубыми подтяжками, широкiй въ груди и по животу, забранному въ высокiй, по-офицерски, поясъ брюкъ.
Принялись помогать извозчики, и подъ окномъ выросла шершавая груда артельныхъ пожитковъ.
– Мало вамъ сараевъ!
Артель смотрла, какъ летли изъ окна мшки и тулупы, переглядывались и мялись. Поглядывали на Трофима, но и Трофимъ только поглядывалъ. Искали глазами приказчика, но тотъ чего-то мялся у крылечка и тоже только поглядывалъ.
– Намъ-то куда жъ?
– спрашивалъ растерявшiйся Гаврюшка.
– Дяденька Трофимъ, а?..
Помялись и, поругиваясь про себя, стали разбираться и перетаскиваться къ сараямъ.
– То туды, то сюды… ткнутъ… - ворчалъ Трофимъ.
– Толкомъ сказать не могутъ, шваркаютъ…
– Расшвырялись… Ты что свое швыряй-то…
– Лай не лай, а хвостомъ виляй!
– подбадривалъ солдатъ.
– Что-о? Какiя строенiя?
У крыльца переминался приказчикъ. Онъ чуть-чуть приподнялъ картузъ, подергалъ за козырекъ и надлъ плотнй. И кланялся, какъ будто, и не кланялся.
– Дозвольте обсказать… Какъ все тутъ нашего хозяина…
– Что такое?!..
– Такъ негодится, позвольте… Отъ ихъ я тутъ приказчикъ и не могу допускать, разъ безъ дозволенiя… Это ихъ-съ… и это все ихъ-съ… Василь Мартыныча…
– И ступай къ иксу!
– махнулъ Тавруевъ.
– Знаю твоего хозяина-подлеца. Все внесено?
Приказчикъ подергалъ плечомъ и отошелъ.
– Пьяное безобразiе, больше ничего…
– Такъ точно, ваше благородiе, - доложилъ солдатъ.
– Одиннадцать мстовъ!
– Ага. Пхота?
– Въ пхоту не охота, а четвертаго конно-артилерiйскаго дивизiона запасной ферверкеръ! Ферверки могу пущать!
И подхватилъ двугривенный. Въ артели, у сараевъ, разсуждали:
– Кто жъ такiе… Жить сюда, али что…
– Чиновники по пуговкамъ-то…
– Луковки, гляди, во щахъ нтъ, а пуговки свтленьки… - подъ носъ себ сказалъ Трофимъ.
– Въ деревн бы у меня пошвырялъ!
– оглядывая лапоть на ног, сказалъ Михайла.
Изъ верхняго окна, выходившаго въ садъ, выглянули головы женщинъ въ пышныхъ прическахъ.
– Ау-у-у-у!..
– Ишь ты… звонкiя…
– Порститутки, што ль… Вина много навезли… А солдатишка-то такъ и вьетъ вкругъ…
– На тараканьихъ ножкахъ лётаетъ…
На балкон ломали
блую сирень. Тоненькiй землемръ стоялъ на перильцахъ, а женщины поддерживали его за ноги и просили:– Еще, еще! Душечка, Михайла Васильичъ… Ту вонъ еще…
Онъ сломилъ цлый кустъ съ цвтами и протягивалъ голубой блондинк.
– Р-разъ ска-жите вы ей… два скажите вы е-эй… Какъ ее обож-жа-а-ю!
Засыпали весь балконъ остропахучимъ размятымъ листомъ и отмирающимъ цвтомъ. Прятали разгорвшiяся лица въ пышные букеты.
А на верхнемъ балкончик, положивъ ногу на перильца, сидлъ Тавруевъ и звалъ:
– Федоръ! Степка! Подходи подъ балконъ!..
Посмиваясь, сошлись подъ балкономъ тяжелые и широченные въ своихъ крутыхъ воланахъ, какъ зеленые куклы-великаны, трое извозчиковъ.
Стояли, задравъ козыри и поднявъ головы.
– А теб, Степка, сбавить надо, подлецу! Везъ, какъ… беременная баба!..
– Вотъ такъ такъ! Да я, какъ стрла… Какъ навсягды, Лександра Сергичъ. Съ васъ только и пожить…
– Получай. Ру-убль… два-а…
Онъ опускалъ рубли ребрышками, стараясь попасть въ подставленныя пригоршни, а извозчики притворно вскрикивали и дули на ладони. Пистонъ просилъ:
– А мн-то, по старой памяти… врному-то слуг? Хоть гривенничекъ сошвырните… На лысинку хоть мн…
Онъ снялъ шапчонку и подставлялъ лысинку, показывая пальцами.
– Ребята, иди! Деньгами одляетъ!
– крикнулъ солдатх артели.
– Ей-Богу!
– А намъ-то, намъ!
– кричали съ нижняго балкона женщины.
– Шурочка, намъ-то что жъ?..
Артель слушала, какъ выпрашивали извозчики, какъ Тавруевъ кричалъ Пистону:
– Лысину давай! Пятаками буду…
Сперва Гаврюшка, за нимъ и лука, и Мокей, и молчаливый Цыганъ потянулись къ саду.
Подходили нершительно, постаивалии приглядывались. И шагъ за шагомъ пробирались въ кусты. Махали руками оставшимся.
– Смотри, Шурка!
– кричала, пеергнувшись съ балкона и грозя пальцемъ, блондинка.
– Кацапамъ даешь… Смотри, за-дамъ!
– На затравочку просятъ, ваше высокородiе! А ну-ка, солдатику-то, старому-бывалому, доброму малому, сошвырните рублишко на табачишко, на царску водку - почиститъ глотку! Господа аристократы! дозвольте ловить! А? Ваше сiятельство! Опорки на промнъ за полтьишку!..
Солдатъ прыгалъ подъ балкономъ и подкидывалъ опорки.
– Лови въ ротъ - дамъ цлковый!
– А пымаю! Извольте пытать.
Хлопнулъ по фуражк, закинулъ голову и сталъ на четвереньки, животомъ кверху. Его блая рубаха съ чернымъ горлышкомъ завернулась и показала желтую полоску исхудавшаго тла.
– Ближе подползай!
– кричалъ Тавруевъ, вытягивая руку.
– Еще!
– Ладно, что ль?
– спрашивалъ солдатъ, подбираясь начетверенькахъ, какъ паукъ коси-сно.
Тавруевъ нацливался, перебирая двумя пальцами закраинку сверкающаго рубля. Женщины взвизгивали:
– Въ глазъ-то ему не попадите!
– Чужого не жалй!
– придушеннымъ голосомъ кричалъ солдатъ.
– Вали!