Стена
Шрифт:
Онъ совсмъ приспособился, разинулъ широко ротъ и затихъ. Но сейчасъ же вскинулся.
– А вы въ бумажку, а то глотку перебьетъ…
– Ладно-ладно. Ближе наставляй!..
Солдатъ ползалъ по трав, точно какое-то невиданное животное - огромный паукъ съ головой человка. Глаза его выкатились и ворочали блками, лицо налилось кровью и почернло, и ощерился красный ротъ.
– Чуръ, безъ фальши, ваше благородiе… Вали!
– Къ чорту!
– отмахнулъ Тавруевъ.
– Еще ломается, болванъ!
– Вотъ такъ фу-унтъ! Обанкрутились…
Онъ поднялся, повелъ налившимися кровью глазами,
– Ай отшибло?..
Смялись и на балкон, и въ артели, какъ солдатъ пошатывался и топтался на одномъ мст.
– А вамъ чего?
– крикнулъ Тавруевъ выглядывавшимъ изъ-за кустовъ артельнымъ.
– А можетъ, дашь чего… - осклабился Гаврюшка и сейчасъ же спрятался въ кустъ.
– Иди, иди… Выходи, вы тамъ!
Выступили двое-трое. Тавруевъ швырнулъ мелочью.
– На шарапъ!
– крикнулъ оправившiйся солдатъ и кинулся.
За нимъ кинулся Пистонъ, осмлвшiй Гаврюшка и Михайла. Елозили по трав, шарили и оттирали другъ дружку. Трофимъ и другiе, постепеннй, держались въ сторонк, но и въ ихъ глазахъ бгали огоньки. Трофимъ уже запримтилъ юркнувшую подъ корень лопушника монету и прикинулъ мстечко - у крапивы лопухъ, - но тутъ же ее нашарилъ солдатъ.
…А, солдатишка!..
– А вы что стали? Лови!
– швырнулъ Тавруевъ степеннымъ.
Сверкнуло серебрецо и заюлило. И тогда кинулись подбирать вс, стукаясь головами и отбрасывая другъ дружку. Хватали и совали за щеку, выдирали ногтями траву и ругались.
Ушелъ съ верхняго балкона Тавруевъ, женщины стали пудрить разгорвшiяся лица, затренькала настраиваемая гитара, а артель все еще нащупывала траву и оглядывала раздавленные лопухи.
Извозчики покуривали во двор и не думали узжать. Лошадей не отпрягали, только пара кусавшихся пристяжныхъ получила свободу и чинно похаживала бокъ-о-бокъ, перенюхиваясь съ коренникомъ. Тотъ тоже просился и нетерпливо взматывалъ головой въ звон, но на него только покрикивали:
– Стой, чортъ!
Во двор галдли. Солдатъ въ сторонк торопливо высчитывалъ на фуражк сборъ и отругивался отъ Гаврюшки, который настойчиво требовалъ отданный въ долгъ двугривенный.
– Отлипнешь, смола несчастная! На, подавись твоимъ пятиалтыннымъ!
Гаврюшка требовалъ пятака, но солдатъ не слушалъ. Высчиталъ, сунулъ за щеку про запасъ и объявилъ, встряхивая:
– Досыпай! Вотъ они, сорокъ пять копеечекъ, жертвую!
Посматривали на Трофима.
– Докладать, што ль? Чего, пра… гони за водкой.
Трофимъ повертлъ двугривенный и кинулъ въ фуражку. Пустили въ складчину и извозчики, и Пистонъ покатилъ съ Гаврюшкой въ Тавруевку. Да и дло было - наказать придти четверымъ для землемровъ.
Приказчикъ держался въ сторонк и поглядывалъ на часы - не детъ и не детъ хозяинъ. Прислушался къ галднью и тревожился, какъ бы не вышло чего: перепьется артель.
Солдатъ ходилъ гоголемъ, курилъ выпрошенную у господъ папиросу и плевалъ на сапоги приказчику, нарочно проходя близко. Подергивалъ плечомъ и подмигивалъ:
– «Чай-чай, при-мчай, куда ча-айки летятъ! до-обрый мо-о-лодецъ
идетъ!» Попьемъ, Ванъ-Ванычъ!И по тону, и по взглядамъ солдата, и по развязавшемуся разговору въ артели приказчикъ понялъ, что лучше уйти отъ грха подальше. Ну ихъ! Онъ прошелъ въ садъ, въ кусты, и устроился на куч щебня. Поглядывалъ, какъ тамъ, у господъ.
А на балкон уже позванивала гитара. Расположились на ящикахъ и скамейк вокругъ пристроеннаго изъ досокъ помоста. Вытребованный солдатъ помогалъ потрошить кульки. Тавруевъ ходилъ, руки въ карманы, и распоряжался. Женщины припудрились и, смясь, подпвали тоненькому землемру. Усачъ сосредоточенно настраивалъ гитару, изогнувшись и приложивъ ухо къ дек.
– «Бога-а-тый-то мужикъ стъ пуншъ-гласе-э…» Ну, что же?
– приглашалъ тоненькiй.
– Да ну васъ!
– смялись и отмахивались женщины.
– Давайте - «Шумлъ-гремлъ»…
– Шарманка! «А б-эдный-то мужикъ…»
Женщины зажимали уши и взвизгивали.
– Бро-ось пошлости!
– кидалъ усачъ, наигрывая подъ-сурдинку.
– Ваше благородiе, толстобрюхую-то купорить? Опосля? А коньяки на поправку. Господа офицеры учили… Мадамы ножками стучатъ, мороженаго просятъ - тогда за коньяки. Чисто погребокъ у насъ, ваше вскородiе…
– Нтъ, вы отгадайте!
– приставалъ землемръ.
– Почему теперь женщину трудно понять? Ну-съ? Я намекну… Вотъ-съ, юбочки…
Онъ положилъ об ладони на обтянутыя колни блондинки. Об смялись и тянули раздумчиво:
– Странно! Почему… женщину… трудно понять?… Юбки-то зачмъ?
– Пошелъ ты съ философiей!
– отмахнулся усачъ.
– Наденька, почему? Фирочка? По-нять! Поня-ти!!
Въ тихомъ, уже вечернемъ, саду бился визгливый смхъ и прыгалъ жирный хохотъ. Солдатъ поглядывалъ на полныя руки блондинки, со складочками у сгиба, на маленькiя ноги, высматривающiя лакированными носочками, и нагло ошаривалъ взглядомъ другую, въ ярко-желтомъ, тонкую Фирочку. Она сидла на перильцахъ и задумчиво глядла въ садъ. Верхняя губка у ней выступила надъ нижней, и маленькое лицо было похоже теперь на личико усталаго и чмъ-то опечаленнаго ребенка.
Въ саду тянулись вечернiя тни, и красноватыя пятна подвигающагося къ закату солнца залегли на черныхъ стволахъ и прозрачныхъ еще шатрахъ липъ по закраинамъ сада.
– Не портите настроенiя, господа!
– говорилъ гусаръ, тихо наигрывая - «ахъ, барыня-барыня».
– Вы глядите! Вдь это при-рода!
Онъ положилъ гитару и подошелъ къ периламъ.
– Природа-мать! Тебя я обожаю!
– онъ раскинулъ руки и запрокинулъ голову.
– Фу… Вы слышите, господа?.. Что-то такое… того…
– Тьфу!.. Вотъ… отсюда тянетъ, изъ этихъ кустовъ… сидть нельзя…
– Собачкой, ваше благородiе. Лежитъ тутъ и воняетъ…
– Вотъ гд собака-то зарыта! Сейчасъ же убрать!
– Господа, курите ваши си-га-ры!
– просили женщины, обмахиваясь платочками.
– Дозвольте и мн сигареточку для отшибки! Вотъ, благодарю! Батарея на изготовк!
Усачъ началъ воркующимъ баскомъ:
«Въ гар-ре-э-м нжится султан-су-ултанъ,
«Прекра-асный жребiй ему данъ, ему данъ…
– Маршъ!
– махнулъ Тавруевъ солдату.
Тотъ вышелъ налво кругомъ.