Стихи

1969

" Я научился засыпать в седле, "

Я научился засыпать в седле, рассчитывать опасное движенье, не торопясь угадывать во мгле ведущее к ночлегу направленье. Я вовремя почувствую беду, страх одолею и отпряну в страхе, а если где-то кожу обдеру, все заживает, словно на собаке. Я рад, что тело на краю земли все испытанья выдержало с честью. Окрепли ноги, руки обросли какой-то золотистой шерстью. Как изменилось тело! Но душа не может быть иной, хоть лезь из кожи. Она во власти суеверной дрожи в ночной простор глядит, едва дыша. Не замечая быстротечных дней, она живет иными временами, и будущее властвует над ней, и прошлое преследует тенями. Нет-нет услышу: с милыми людьми (на что ей эти реки, эти горы!) она ведет немые разговоры, глядит в слезах в родимые просторы, в другие ночи и другие дни.

1969

" Голубь ворочается в гнезде "

Голубь ворочается в гнезде, горная речка скулит по&собачьи. Где бы ты ни был, мой друг, тебе я в этот вечер желаю удачи. Шум водопада стоит в ушах, переполняет меня постепенно. Малые дети на ишаках едут домой с охапками сена. Вспыхнула искоркою звезда, горестно закричали птахи: малый птенец упал из гнезда, смотрит на человека в страхе. Без толку, глупый, чего пищать? Если уж вылупился — что делать? Мир не удастся перекричать, жизнь не получится переделать. Что&то случилось: с недавних пор я полюбил бессловесных тварей… На горизонте вершины гор медленно тают в розовой хмари. Там золотится Афганистан, тянется в Индию черная складка мимо зеленой горы Чильдухтар к снежным россыпям Туполанга. Множество самых прекрасных чувств время смело, словно листьев груду, только шиповника алый куст, странное дело, не позабуду. Как он зацвел на исходе дня цветом пламенным и воздушным и растерял лепестки огня в мире нежном и равнодушном. А в камыше цикады звенят, возле арыка шакалы воют. Чувствую: время придет — и меня воздух родины успокоит. Что-то я недоволен собой, мысли заняты посторонним. Все осторожничаю с судьбой, словно я заболел здоровьем. Чтоб не сломаться в заботах дней, не вспоминается нам о смерти. Несколько милых душе людей — вот что нас держит на белом свете. Пламя свечи. Шорох травы. Южное небо. Ветер. Прохлада. Тихо сливается шум в крови с шумом горного водопада.

1968

" Если час удавалось урвать — "

Если час удавалось урвать — все заботы свои, все печали забывала усталая мать за игрой на разбитом рояле. Вырывался из комнаты Григ, серебром заполняя округу, а под окнами слезы и крик — пьяный Витя калечит подругу. Уходила в туманы война, кое&как оживала Россия, а подростка сводила с ума то одна, то другая стихия. Черно-белые клавиши, Лист, девятнадцатый век, тарантелла… А на улице гомон и свист: мол, пора собираться на дело! Музыкальный и уличный шум, жизнь и слово… Веселая жалость, что сложилась судьба наобум, что высокое с низким смешалось. С той поры и пошла колея, завязались в душе два начала, две струи… И всеядность моя то губила меня, то спасала…

1970

" Я спринтером некогда был. "

Я спринтером некогда был. Упрешься шипами в колодки, спружинишь — и выплеснешь пыл под выстрел стартера короткий. Сто метров — не бег, а полет, несешься, и мира не видишь, и падаешь грудью вперед, чтоб все-таки выиграть финиш! Но время прошло, и теперь мне эти привычки не милы. Мне ближе уменье терпеть и точно рассчитывать силы. Недаром я нежно смотрю на медленный бег марафонца, когда, потемневший от солнца, он тень догоняет свою.

1970

" В бору шумит весенний ветр, "

Мы — дети страшных лет России…

А. Блок

В бору шумит весенний ветр, его дыханье все влажнее… Мы — тоже дети страшных лет, и неизвестно, чьи страшнее. Когда в дыму горел вокзал, и мать металась вдоль перрона, — я сам от смерти уползал и, как щенок, из&под вагона, выглядывал на белый свет «в его минуты роковые»… Да что там! Не было и нет благих и безмятежных лет у нашей матери — России. В огне побед, в дыму клевет, в объятьях славы и позора мы жили… Но глядел весь свет на нас, не отрывая взора. Опять весна и синева! Гуляют по сосновым чащам ветра, и старая трава горит в огне животворящем. Не пряча глаз — вглядись в судьбу: увидишь знак преодоленья, начертанный на чистом лбу у молодого поколенья. Живи, мой сын! На белый свет гляди пристрастными глазами, прокладывай в пространстве след и знай: вы дети новых лет! Каких? — вы разберетесь сами!

1971

" Отспорила. Отбушевала. "

Отспорила. Отбушевала. Сгорела чуть ли не дотла… Каких умов завоевала! Каких сердец не сберегла! Одни вопросы и ответы… Но, ненавидя и любя, твои пророки и поэты не в силах выразить тебя. Настолько ты непостижима, что, ради Бога, — отпусти! Ловить все, что неуловимо, я не могу… Прощай. Прости. Ты снова жаждешь откровенья? Родного сына пожалей! Он просит одного: забвенья от бедной памяти своей.

1971

" Выйду в ночь и на зимнем ветру "

Выйду в ночь и на зимнем ветру в окружении темных заборов я такой разговор поведу — самый горький из всех разговоров. Я люблю этот город! Но что в нем меня и томит, и тревожит — он поймет меня лет через сто, а сегодня при жизни — не может. Я его понимаю — о чем говорят переулки и липы, прислоняюсь к воротам плечом, нежно слушаю древние скрипы. Я ему говорю: — Почему ты как сына меня не приветил? — А в ответ, устремляясь во тьму, в парке воет полуночный ветер и бесшумно поземку струит в громоздящихся к небу кварталах, где холодное пламя горит на объектах, великих и малых.

1971

" Как сотни лет тому назад, "

Как сотни лет тому назад, кричит петух в рассветной сини и дышит в окна старый сад дыханьем тлена и теплыни. На родине такая тишь, которой в мире не осталось, и только в ней ты растворишь свою февральскую усталость. Когда, вскипая у окна, сирень к тебе протянет ветви, обрывки золотого сна обволокут тебя, как в детстве. Но что за дело до тебя реке, распутице, равнине? Они, все сущее любя, тебя случайно сохранили. Земля не ведает утрат, и нет — но это не жестоко — в своем отечестве пророка, как сотни лет тому назад.

1971

" За чугунной оградой базар — "

За чугунной оградой базар — не какой-нибудь рынок, а птичий, Благовещенье… Как не пропал в наши дни этот древний обычай! Птицелов неуступчив и зол, от портвейна и солнца багровый. В тесной клетке снегирь и щегол — красногрудый и красноголовый. Получи! Торговаться не стану — не для этого в мире живу! Трешка выпорхнула из кармана, а щегол и снегирь — в синеву! Над заводом и над институтом, в темный лес к голосистым друзьям по своим неизвестным маршрутам, по таинственным синим путям… Ни любви и ни дружбы не надо, лишь бы горечь, затекшая в грудь, разошлась, чтоб встряхнуться крылато и весеннего звона глотнуть. Может, что-то мне в жизни простится — дай&то Бог… Ну а если и нет, все равно окрыленная птица вольной песенкой встретит рассвет.

1971

" Я, как в юности, снова приду "

Я, как в юности, снова приду постоять над высоким обрывом, помолчать на осеннем ветру — здесь на родине в давнем году в некий час я родился счастливым! Сколько лет, сколько зим, Боже мой! Но все так же чернеет ограда, так же стелется бор вековой, и все так же шумят надо мной липы Загородного Сада.

1970

" Все заповедные ручьи, "

Все заповедные ручьи, все берега и рощи детства я сыну в летний день вручил как неизбежное наследство. Владей! Я жил, как нищий князь, на сей земле под этой синью, и нынче, перед ней склонясь, я обнимаюсь с прежней жизнью. Я для того тебя родил, чтоб, глядя на твои движенья, я молодость свою продлил по всем законам возрожденья. Не сможешь — я еще смогу. Ты не осилишь — я осилю. Не будь передо мной в долгу и сам ищи свою Россию. Сам урони свою слезу, глядясь в простор, открытый взору, где каждый зверь имел в лесу себе положенную нору… Земля вздохнула, и тепло дождя и молодого сена меня легко обволокло и усыпило постепенно.