Трапеция

вот у него встал на Маленькую Энн. И возбуждение было тем сильнее, что Томми

знал о невозможности его удовлетворить. Он понимал, что Маленькая Энн не

такая. Почти наяву он вспомнил влажную шелковистость под пальцами, и внизу

живота снова заныло. Он что, станет одним из этих ненормальных, кто не может

коснуться ни мужчины, ни женщины без того, чтобы не возбудиться?

Марио медленно повернулся.

– Это ты, Том? Повеселился?

Томми порывисто упал на колени возле кровати и поцеловал его, чувствуя токи

смятения и желания, бегущие вдоль позвоночника. Марио с зевком потрепал

мальчика по плечу.

– Ничего, парень. Ложись спать.

Томми забрался в свою постель. Боль перестала быть физической: теперь он

просто чувствовал себя несчастным. Марио по обыкновению протянул руку, и

спустя мгновение Томми пожал ее.

– Boon’ notte, – пробормотал Марио и немедленно уснул.

– «Черт, – уже не впервые подумал Томми. – Как низко ты можешь пасть, Том-

младший?»

В шее и во лбу поселилась тяжесть. Завтра наверняка будет болеть голова.

Некоторое время Томми уныло смотрел в темноту, пока, наконец, не забылся

тяжелым гнетущим сном.

ГЛАВА 18

Был уже ранний август, когда как-то утром Томми увидел знакомый длинный

оранжево-серый трейлер, занявший место рядом с трейлером Марго. Он был на

аппарате с Баком – проверял расположение тросов ватерпасом и рулеткой – но

при виде трейлера что-то екнуло внутри. Пришлось зажмуриться и переждать.

Анжело позвал снизу, и Томми спустился.

– Твои родители приехали, – сообщил мужчина. – Видел уже? Беги, я закончу.

Поздоровайся с отцом и матерью.

Томми сунул Анжело рулетку и помчался со всех ног. Электрик протягивал к

трейлерам кабели, вид стоянки становился все больше обжитой. Женщины

развешивали белье, дети катались на самокатах и кормили собак. Ворвавшись в

оранжевый трейлер, Томми увидел посредине отца, забыл, что ему пятнадцать, и

бросился к отцу, как маленький мальчик.

Отец взял его за плечи и немного отстранился. Том Зейн казался немного

старше, в песочных волосах прибавилось седины, веко правого глаза блестело, а

на месте брови тянулся толстый рубец. От боли и горечи у Томми сдавило горло.

– Ты уже здоров, папа?

– Конечно, – подрагивающим голосом выговорил отец. – А ты как, сынок?

Сантелли хорошо с тобой обходились? Я уже боялся никогда тебя не увидеть.

Едва не давясь словами, Томми сказал:

– Глаз у тебя просто кошмар. Ты им видишь?

– Немного. Не так, чтобы нормально, но не сильно мешает. Остальное зажило

хорошо. А ты? Мать говорит, ты тогда держался, как мужчина.

Томми сглотнул.

– У меня бы не получилось, если бы не Марио.

Отец сжал его плечо.

– Такое случается. Главное, что ты крепился. Пойду посмотрю, как Кардифф

ухаживал за котами. Сам я еще не могу работать… Руке потребуется время. Но

пускай начинают ко мне привыкать.

Отец повернулся к дверям.

– Мать побежала тебя искать. Я сказал ей держаться поблизости, но она все

равно ушла, не могла дождаться. Должно быть, сейчас вернется.

Спустя минуту Томми оказался в объятиях матери.

– О, Томми, Томми… как ты похудел и как вырос! Выглядишь совсем взрослым…

ты больше не мой маленький мальчик…

Нет, больше нет.

Последняя нить оборвалась. Она истончалась и прежде, став почти невесомой, но в последние недели под градом потрясений и резких перемен Томми цеплялся

за одну мысль: вернутся мама и папа, и я стану прежним, все станет прежним.

Теперь он знал, что поддался иллюзии. Больше ничего не будет прежним. Кое-

что все-таки осталось: восхищение, преклонение, любовь. И боль – отчаянное

сочувствие мужчине с ужасным белым шрамом через глаз, ноющая жалость к

женщине, всхлипывающей, улыбающейся, крепко прижимающей его к себе. Но

Томми чувствовал пропасть, пролегшую между поколениями. Его место было не

здесь. Они перестали быть просто Мамой и Папой, людьми, целиком и полностью

сосредоточенными на нем. Они стали Томом и Бесс Зейнами, парой, чья жизнь

была самодостаточной до его появления на свет, и, верно, такой же и осталась

бы, если бы он пропал.

Взяв себя в руки, Бесс нежно погладила сына по плечу.

– Собери свои вещи, – посоветовала она. – Ты ладил с Сантелли? Они хорошо к

тебе относились?

– Разумеется, – пробормотал Томми и ушел.

Марио стаскивал простыни с постелей, намереваясь бросить их в стирку. Увидев

Томми, он сказал:

– Скатаюсь в город перед дневным представлением, куплю себе ковбойские

сапоги. Составишь компанию?

– Не могу, – Томми открыл комод, где его майки и трусы были перемешаны с

бельем Марио, и принялся выуживать свои вещи. – Родители вернулись. Хотят, чтобы я побыл с ними.

– Конечно, – откликнулся Марио. – Соскучились ведь.

Томми, окаменев, поднял голову. Марио посмотрел на его белое лицо.

– В чем дело, Том?

Во рту стало сухо.

– Забыл, что ты можешь обрадоваться возможности от меня избавиться.

Парень отложил узел и встал.

– Эй, эй, малыш…

Он взъерошил Томми кудрявые волосы, как часто проделывал раньше, и гораздо

реже – в последнее время.

– Слушай, Везунчик, ты знал, что рано или поздно это случится. Давай, парень, я

помогу тебе собраться.

– Не заморачивайся. От меня и без того проблем хватало.

Марио схватил его за руки: отчаяние в глазах Томми делало его грубым.

– А теперь слушай внимательно, Том. Нам и так повезло больше, чем должно

было. Мы отвадили Анжело, но пускать пыль в глаза твоим родителям мы не