Ясень

Кольцо

В пиру огней я кравчий был и стольник, Смотря в алмаз узорного кольца. Повторный в нём горел восьмиугольник, И блеск перебегал там без конца. Люблю многоизменчивость лица, Перед которым вольный я невольник. И россыпь грёз, кующих круг венца, И быстрых слов рассыпанный игольник. Четыре есть стихии в Мировом, А здесь в алмазе дважды есть четыре. Игла иглу, остря, торопит в мире. В кольце намёк на молнию и гром. Огни растут. Поток лучей всё шире. И все поют: Идём! Бежим! Блеснём!

Портрет

Газель, и конь, и молния, и птица, В тебе слились и ворожат в глазах. Колдует полночь в чёрных волосах, В поспешной речи зыбится зарница. Есть сновиденно нам родные лица, В восторг любви в них проскользает страх. И я тону в расширенных зрачках, Твоих, о, Византийская царица. С учтивостью и страстью руку взяв, Что дополняет весь твой зримый нрав Пленительными длинными перстами, – Смотрю на перстни, в них поёт алмаз, Рубин, опал. Дордел закатный час. И правит ночь созвездными мечтами.

Ключ

Волшебница дала мне ключ блестящий, От замка, в чьём саду все сны Земли Бессмертными цветами расцвели. Он был окутан благовонной чащей, – Он был украшен птицею летящей, Зарёй, разлившей алый блеск вдали, Как будто духи сок рубинов жгли. Я подходил к разгадке настоящей. Пред замком мост. Под ним течёт река. В воде светилась бездна голубая. Вдруг, быстрым кругом птицу огибая, – Другая птица пала свысока. Я видел кровь. Разжалась вмиг рука. И ключ упал, чуть всхлипнув, утопая.

Знаки

Я их читал, бесчисленные знаки, Начертанные мыслью вековой, Гадал по льву в скруглённом зодиаке. Чрез гороскоп читал грядущий бой, Разметил Ассирийские дружины, И их пронзил Египетской стрелой. Лик божий, человечий, соколиный, По очереди ввёл в гиероглиф, Над целым миром был я царь единый. Мой меч был быстр, двуостр, и прям, и крив, Мой шлем зверин, и бился я без шлема, Я избивал неисчислимость див. На мне порой качалась диадема, Я убегал от царского венца, От Вавилона шёл до Вифлеема. Возжаждав жала страсти без конца, Я уронил свой помысл в звоны систра, И пел Гатор близ нежного лица. Как Богдыхан, я первого министра Карал, как сына пестует отец, Был звездочёт, кружились звёзды быстро. Блестящую стрелу стремил Стрелец, Но был одет я в пояс Ориона, И мой во всём победный был конец. Определивши очерк небосклона Прикосновенным циркулем ума, Велел звезде не нарушать закона. О, как полна богатств моя сума! Но вот, как дважды два всегда четыре, Не скажет день, не изъяснит мне тьма, Где мог бы от себя я скрыться в мире!

Через века

Звон гонга в сонном рае Богдыхана, Тончайшие сплетенья шелковиц, Рожденье лун, привычки редких птиц, Оттенки льна, росистым утром, рано, – Созвенность грёз, плывущих из дурмана, Немой рассказ навек застывших лиц, Всё, что в границах, всё, что вне границ, Что ярко, тускло, мудро, нежно, пьяно, – Услада быть покорнейшим рабом, И ужас ведать полюс полновластья, Заря стыда, нагорный снег бесстрастья, – Сто тысяч лет быть в сером и слепом, Сто тысяч лет быть зорким в голубом, – Я знаю всё! Не знаю только – счастья!

Звук звуков

Сейчас на Севере горит луна. Сейчас на Севере бегут олени, Равнина снежная мертва, ясна. От тучек маленьких мелькают тени. На небе стынущем огромный круг. Какие радуги, Луна, ты плавишь? Когда б на Север мне умчаться вдруг От чёрно-белого мельканья клавиш!

Скифская летопись

Когда земля была пустая, И был безлюден Скифский край, Свирелью время коротая, Жил муж, что звался Таргитай. Родился в мир он от Перуна И от Днепрянки молодой, Тогда всё в мире было юно, Но мир скучал, он был пустой. Свирель роняла звуки в воду, Свирель струила песни вдаль, Но всю безлюдную природу Безгласно стерегла печаль. Одна Днепровская русалка Внимала, как свирель грустна, Ей Таргитая стало жалко, Из вод пришла к нему она. И родились у них три сына. Был Липо-Ксай, и Арпо-Ксай, И Кола-Ксай, три властелина, Но был пустыней Скифский край. И в Цветень, в месяц снов и мифов, В день песнеслов и в час игры, Упали вдруг на землю Скифов С небес высокие дары. Соха, ярмо, секира, чаша, Ниспали быстрой чередой, Всё то, чем жизнь красива наша, И каждый дар был золотой. Подходит старший брат, увидя, Всё это, мыслит, для меня, Но злато, в пламенной обиде, Оделось вскипами огня. И так же брат подходит средний, А злато жжёт, – мол, прочь ступай, И после всех пришёл последний, Смиренный, младший, Кола-Ксай. Соха златая остудилась, Раскрыла землю лезвиём, Ярмо, всё в лентах, опустилось На двух волов, что пашут днём. Секиру в бой ведёт отвага, А в дни труда она топор, Лишь в чаше золотая брага Вечерний расцвечает взор. Достигши края Амазонок, Два старших брата взяли жён, И смех детей их ныне звонок, Где Волга и Ока и Дон. А младший брат нашёл подругу Полянку, жёнку у межи, И вместе с ней идёт по лугу, В венке из васильков и ржи. Но чуть заржут за степью кони, Звенит и стонет Скифский край: Сынам о радостях погони Свирелит песню Таргитай.

Кто кого

Настигаю. Настигаю. Огибаю. Обгоню. Я колдую. Вихри чую. Грею сбрую я коню. Конь мой спорый. Топи, боры, степи, горы пролетим. Жарко дышит. Мысли слышит. Конь огонь и побратим. Враг мой равен. Полноправен. Чей скорей вскипит бокал? Настигаю. Настигаю. Огибаю. Обогнал.

Дуга

1.

Всецветный свет, невидимый для глаза, Когда пройдёт через хрустальный клин, Ломается. В бесцветном он един, В дроблении – игранье он алмаза. В нём семь мгновений связного рассказа: Кровь, уголь, злато, стебель, лён долин, Колодец неба, синеалый сплин, Семи цветов густеющая связа. Дуга небес – громовому коню – Остановиться в беге назначенье, Ворота в кротость, сказка примиренья. В фиалку – розу я не изменю. Раздельность в цельном я всегда ценю. Бросаю клин. Мне чуждо раздробленье.

2.

Как хорошо в цветах отъединенье: Что рожь, то рознь, хоть мир есть цельность сна. Мне кровь как кровь, и лишь как кровь, нужна, Не как дорога семиизмененья. Семь струн моих, и в них едино пенье, Но каждая есть вольная струна. И медный уголь, и змея-волна, И среброзлато, всё есть опьяненье. Но ты, что внемлешь мне сейчас, заметь: Я гром люблю как высшую свободу, Не красочно размеченную сеть. Для арфы злато, для чекана медь. Не пей, дуга, дождей текучих воду, Мне, капле, дай, средь капель, жить и петь.

Ковчег Завета

Красный, медный, золотой, Травка, голубь, глубь небес, И фиалка над водой, Полноцветный круг чудес. Есть и крайняя черта, Чтоб почувствовать полней: Перед кровью темнота, Вся в багровостях теней. И в другом ещё черта, Берег тот увидь ясней: Там сверкает красота Фиолетовых камней. Ходят громы искони, Пляшут молнии вверху. Но воркуют наши дни, Верь любви, и верь стиху. Бросься в красные огни, Буря – свежесть, гром – привет. Встала Радуга. Взгляни. Это с Богом есть завет.

Ушедший

Доверчиво жил я с тем племенем странным, Которое в мире зовётся людьми. Но скучно в их празднике скупо-обманном, Пустыня, раскройся, и сына прими. Остыл я к людскому. Мне ближе стрекозы. Летучие рыбки, когда я в морях. И летние розы. И вешние грозы. И вечер в горячих своих янтарях.

Превращения

Из гусеницы гаденькой Сперва бывает куколка, Потом бывает бабочка, Летит, пьянясь слегка. Мерцает над травинками, Целуется с былинками, Питается пылинками Душистого цветка. Но этим не кончается, Летит, летает бабочка, Вдруг вырастет крылатая Колибри, вся в огне. И в рдении и в млении, Она в жужжащем пении, Об это превращении Сказали Негры мне.