Ясень

Молчание

Молчанье выделяется – из сосен ночных, И в грёзе отражается – как спетый стих. То чьё стихотворение – в дремоте ночной? Не ведаю – но пение меж ветками и мной. Под солнцем ослепительным – в жужжанье пчёл И в пенье птиц пленительном – я звуки к числам свёл. Но было то играние – не так, как сейчас, Сейчас поёт молчание и мой глядящий глаз. Безгласно тени тянутся – от сучьев сосны, Но взоры не обманутся – в них звон струны. И глаз ласкает взорами – всю музыку ветвей, А сверху вторят хорами – планеты мглы моей.

Верным путём

Путём соответствий, До пленительных следствий, Из дробящихся чисел могучий извод, – Я рею рядами, Прохожу чередами, Довожу до свиданья вселенских свобод.

Четыреликий

Дух и воля – это ветер, что свистит в крылах орла. Дух с высот причинно веет. Вечность есть и жизнь была. Страсть и сила – это лики льва и жаркого быка. Ярки розы красной крови. Сила голоса громка. Дух крылатый, львинотелый, быкогрудый Сфинкс твердит: «Знаешь тайну? Помнишь Вечность? Знаешь тайну Пирамид?» И не знаю что, я знаю, иль не знаю тайну я. Но во мне есть дух орлиный, и тверда душа моя. И не знаю, что я помню, иль не помню смыслы плит. Но как Апис, гордый Апис, весь мой дух огнём горит. И не знаю что, спугну я чару тьмы, иль не спугну. Но для всех вещаний Мира я нашёл в душе струну. Возле Сфинкса тихо мысля, невдали от Пирамид, Я смотрю, как в час заката Небо заревом горит. И пока пески Пустыни рдеют, словно тени роз, Я, смотря со Сфинксом в дальность, не боюсь ничьих угроз.

Звериное число

Да не смутит несведущих сегодня То, что им было ведомо вчера. Не праздная в моих словах игра, И каждый зверь есть стих и мысль Господня. Я тех люблю среди зверей земли, Те существа старинные, которым Доверено священным договором, Чтобы они как вестники пришли. Меж птиц мне дорог Одиновский ворон, – Его воспел сильнейший в знанье чар, Среди земных болид небес, Эдгар, В веках тоски рунический узор он. Мне дорог Нильский демон, крокодил, Которому молилась Египтянка, Желанна мне Яванская светлянка, Мне дорог путь от мошки до светил. Наш соловей, как рыцарь, слит с Луною, С Венеры прилетела к нам пчела, Змея из Преисподней приползла, Был послан с ветвью мира голубь к Ною. И кит был нужен в повести земной, Лик Вечности являет черепаха. Моя душа – внимательная пряха, Кто в пряжу слов проник, тот мудр со мной.

От предельности

Заколдованная воля в вещество вошла. Тяжела людская доля – быть в цепях Добра и Зла. Зачарованная сила завлеклась собой. Всё, что будет, всё, что было, сказка Глуби Голубой. Мы опять изменим лики, спрятав седину. Наши замыслы велики, мы должны встречать Весну. Разрушая изваянья, мы ваяем вновь. Ты, в которой всё – сиянье, брачный день свой приготовь. Мы опять увидим степи там, где города. Разрушая наши цепи, мы поём: «Живи, Звезда». Мы в степях, где день погашен, возведём шалаш. Мы опять с безмерных башен возгласим, что праздник – наш. Тяжела людская доля – камни громоздить. Нет, легка. Светла неволя, если разум крутит нить. Чрез столетья пробуждая сам себя в веках, Вижу я рожденье Мая в первозданных лепестках. Здесь я помню, хоть неясно, что дышал я – Там. О, тебя, что так прекрасна, никому я не отдам. Здесь стою я на пороге, веря в звёздный счёт. Говорят, что сказка Боги. Вон, я вижу их полёт.

Сказка Месяца и Солнца

Юноша Месяц и Девушка Солнце знают всю длительность мира, Помнят, что было безветрие в щели, в царство глухого Имира. В ночи безжизненно-злого Имира был Дымосвод, мглистый дом, Был Искросвет, против Севера к Югу, весь распалённый огнём. Щель была острая возле простора холода, льдов, и метели, Против которых, в багряных узорах, капли пожара кипели. Выдыхи снега, несомые вьюгой, мчались до щели пустой, Рдяные вскипы, лизнувши те хлопья, пали, в капели, водой. Так из касания пламени с влагой вышли все разности мира, Юноша Месяц и Девушка Солнце помнят рожденье Имира. Капля за каплей сложили огромность больше всех гор и долин, Лёг над провальною щелью тяжёлый льдов и снегов исполин. Не было Моря, ни трав, ни песчинок, всё было мёртвой пустыней, Лишь белоснежная диво-корова фыркала, нюхая иней. Стала лизать она иней солёный, всюду был снег широко, Вымя надулось, рекой четверною в мир потекло молоко. Пил, упивался Имир неподвижный, рос от обильного пира, После, из всех его членов разъятых, выросли области мира. Диво-корова лизала снежинки, соль ледовитую гор, В снеге означились первые люди, Бурэ и сын его Бор. Дети красивого Бора убили злого снегов исполина, Кости Имира остались как горы, плоть его стала равнина. Мозг его тучи, и кровь его Море, череп его небосвод, Брови угрозного стали Мидгардом, это Срединный Оплот. Прежде всё было бестравно, безводно, не было зверя, ни птицы, Раньше без тропок толкались, бродили спутанно звёзд вереницы. Дети же Бора, что стали богами, Один, и Виле, и Ве, Звёздам велели, сплетаясь в узоры, лить серебро по траве. Радуга стала Дрожащей Дорогой для проходящих по выси, В чащах явились медведи и волки и остроглазые рыси. Ясень с осиной, дрожа, обнимались, лист лепетал до листа, Один велел им быть мужем с женою, первая встала чета. Корни свои чрез миры простирая, высится ствол Игдразила, Люди как листья, увянут, и снова сочная тешится сила. Быстрая белка мелькает по веткам, снов паутинится нить, Юноша Месяц и Девушка Солнце знают, как любо любить.

Снеговые руны

Эти грузные стропила Скандинавского мышленья, Замороженные глыбы дико вытянутых льдин, Воздвигают храм нестройный, где лишь бури слышно пенье, Где лишь ветер, снежный ветер, ветер царствует один. Так ли? Так ли? Тот, кто видел, как крутится над снегами Изворотливая вьюга на предвечном берегу, Он усмотрит оком сердца, что полярными ветрами Руны полные догадки начертились на снегу.

Снежные боги

Я вижу их в сумерках утренних, Суровых богов Скандинавии, В дыхании воздуха зимнего Все едут они на конях. Вон конь Двоебыстрый, весь в яблоках, Вон конь Златоверхий, весь в золоте, Конь Грузный, копыто туманное, Конь Вихрь, легконогий размах. Двенадцать коней огнедышащих, У всех имена означительны, Конь Блеск между ярких блистателен, Острийный меж скорыми скор. У каждого бога есть пламенник, Скакун, не знакомый с усталостью, Лишь Бальдера конь весь был пламенем, Лишь пешим громовник был Тор. Куда они едут, могучие? Куда устремляются строгие? Что манит к себе ослепительных, Огнём удвояя их блеск? Кто скажет? Но льдины ломаются, Утёсы гремят перекличками, Пещеры откликнулись звонами, В деревьях послышался треск. Три корня у Древа всемирного, Один до Богов устремляется, Другой к Исполинам драконится, А третий идёт в Дымосвод. Под третьим змеиная ямина, Оттуда родник пробивается, Там влажная мудрость качается, Кипит и горит и течёт. Кто этой воды прикасается, Тот молод и миг и столетие, Он бросится свежим в сражение, Он любит всё в первой любви. Сам Один так жаждал той мудрости, Что отдал свой глаз за глоток её, Двенадцать богов устремительных Желают омыться в крови.

Саги

Скандинавские саги, железные саги, Вы обрызганы пеной шумящих морей, И мерцают в вас слёзы, и капли той влаги, Что гореньями красными мучит людей, Пробегая в их жилах скорей, всё скорей, Навевая им жажду открытий сокровищ, Прогоняя их вдаль от родимых домов, Научая сердца не бояться чудовищ, Подучая их жечь всякий дом, каждый кров, Говоря им, что нет им иного закона, Чем движенье волны, устремленье ветров, И качанье ладьи, рокового дракона, – Чёрный дуб, что познал остриё топоров, – Сага Эйрика, сага Сигурда, Ниаля, Бормотание Норн, через клёкоты в речь, Кругозвучность морей, что ликует, печаля, Предрешённый пожар, и решающий меч.

Сага

1.

Черту змеиной единя чертой, Течёт ручей, чья чудотворна влага. В нём боги пьют. В нём мудрость и отвага. Огонь, венчанный с свежею водой. Напиток вдохновенный и святой, Из недр земли исторгнутая брага. На берегу сидит и грезит Сага, Пьёт с Одином из чаши золотой. Ручей втекает в пенистое Море, Туда плывёт, весь вырезной, дракон, Корабль-костёр, в лазоревом просторе. Там мёртвый Бальдер. Умер, умер он. И волны вторят в долгом разговоре: Бог Солнца, Бальдер, будет возрождён.

2.

Она сидит, задумавшись глубоко, Сестра богинь, чей дар священный – речь. С ней рядом Один. Опершись о меч, Вперяет в даль единственное око. Дремотна Сага. Все решенья Рока Ей ведомы. Исход и ход всех сеч. Весь обиход людей, разлук и встреч, Всё бережёт она в размерах срока. Из пряжи снов немую нить продлив, Завяжет в страшный узелок из дрёмы. Сплетёт из слов высокие хоромы. Взирает Один строг и молчалив. И вдруг с плаща в рассказ уронит громы, Чтоб был конец и грозен и красив.

Летопись листьев

Когда на медленных качелях Меняли звёзды свой узор, И тихим шёпотом, в метелях, Вели снежинки разговор, – Когда от северных сияний Гиганты Ночи не могли Заснуть, и ёжились в тумане, Во льдистой колющей пыли, – Когда хрустением сердитым Перекликались по векам, Над Океаном ледовитым, Материки к материкам, – Когда в чертах тупых и острых Установились берега, Возник священный полуостров, Где вещи до сих пор снега. Доныне зимы там упорны, Но нежны помыслы весны, И до сих пор колдуют Норны, В час ворожащей тишины. Когда, ещё без счёта, ночи Не отмечались там никем, И не был слышен смех сорочий, И лес без певчих птиц был нем, – Когда в молчании Природы Та пытка чувствовалась там, Что в тесный миг вещает роды, Ведёт по узким воротам, – Осина, в бледности невольной, Вдруг вспела шаткою листвой, И перепевом, крепкоствольный, Отбросил ясень шёпот свой. О чём два дерева шептали, Какая тайна в них была, Лишь знает Солнце в синей дали, Лишь помнит Месячная мгла. Но ясень мужем стал могучим, Осина нежною женой. А в тот же час, по чёрным тучам, Гроза летела вышиной. И разорвавшиеся громы, И переклички всех ветров, Молниеносные изломы, Ниспали в ёмкость голосов. Они возникли отовсюду, Из ямин, впадин, и пещер, Давая ход и волю гуду, Меняя звуковой размер. Всё было вскрытье льда, дрожанье, Вся разорвалась тишина, От комариного жужжанья До рёва ярого слона. А ясный муж смотрел, любуясь, На синеглазую жену, Ещё не зная, не целуясь, Но, весь весна, любя весну. И был в их душах перешёпот, И ощупь млеющих огней, Как будто самый дальний топот В века умчавшихся коней.