Цитадель

– Так-то я ненавижу заносчивых Братьев, но, если бы мне разрешили им стать… - съязвил наглец, прищурившись от переполнявшего его ехидства. – И чего бы ты хотела? – он пытливо всматривался в нее, склонив голову набок. Желто-серые глаза с белесыми ресницами, несомненно, принадлежали умному человеку, и показались ей самыми красивыми, из всех, которые она видела. Наглец был дерзок, но не груб.

Но Кинпаса не умела кокетничать.

– Не скажу! – буркнула младшая сестра и замахала у него перед носом: - Уходи, мне работать надо!

Брат чинно встал, освобождая чужое рабочее место. Когда зашагал прочь, она не удержалась и окликнула:

– Стой! Бери уж, – и протянула миску.

Думала, что откажется, но сильно просчиталась, потому что толстяк, запустив руку в тарелку, выбрал из нее все, что поймал. Закинул сладкую дольку в рот, просиял, и ушел, не сказав ни слова благодарности.

– Нахалюга бесстыжий! – обиделась она.

– Негоже так о Старшем Брате отзываться, – заметила сестра Кьюса, сидевшая за соседним столом, и испугавшаяся писчица плюхнулась объёмным задом на подушечку, смягчившую жесткое приземление.

Два дня не находила места, переживая, что вызовут на Совет и припомнят неуважительное отношение и вырвавшиеся слова. Промаявшись тревогой, смирилась с неизбежным, однако её не только не отчитали, но и доверили переписывать рукопись из тайной библиотеки.

От восторга и гордости Кинпаса забывала про еду, без перерывов перерисовывала и переписывала зашифрованные записи и рисунки. Само ощущение, что прикасается к секрету, великой, значимой древности настолько будоражили воображение, что она долго сидела перед началом работы, пытаясь успокоить дрожащие руки.

Когда Айем вновь столкнулся с ней в одной из галерей, заметил, как она похудела, и принес сладостей, а Кинпаса в ответ поделилась ореховыми палочками. Все равно делиться было больше не с кем. После того, как ей доверили тайные рукописи, она почти безвылазно жила в цитадели, и все меньше общалась с обычными людьми. А Братья и Сестры не особо горели желанием принять в свой круг. Они были вежливы, приветливы, но Кинпаса всегда чувствовала, что они вскользь говорят о чем-то, что не предназначено для ее ушей. От обиды желание общаться с кем-либо снизошло на нет.

Общение со Айемом - Старшим Братом, оказалось не только приятным, но и доверительным. Он тоже не спешил делиться секретами, но хотя бы терпеливо объяснял, что никто обижать ее не желает, просто все обязаны блюсти тайну. Она угощала его выпечкой и сладостями, которые оба обожали, рассказывала о многочисленной родне, радовалась общению, и надеялась, что так будет продолжаться, как можно дольше.

Но случилось, что попалась ей книга о пользе воздержания и скромности для здоровья духа и тела. Читая раздел о вреде и пагубном влиянии обильной сладкой и жирной пищи, Кинпаса возмущенно фыркала. Однако, когда дочитала, что полные мужчины страдают от тяжкого дыхания, задыхаются, у них ноют суставы и болит сердце, что губительно, неожиданно вспомнила, что все это и даже больше есть у слабого здоровьем Айема. А еще он жаловался на боль в боку...

После бессонных ночей, полных сомнений, она решилась и поведала, что переживает за его здоровье. Он покосился на нее, и Кинпаса приготовилась, что Айем больше не придет, ведь без сладкого - уже не то привычное общение, но, к ее удивлению, друг оценил ее заботу. С тех минуло много оборотов, но от вяленных долек гавы они так и не смогли отказаться. Айем продолжал все так же черпать их из миски руками, но заботливая Кинпаса ставила маленькие мисочки, памятуя о пользе скромности и ограничения. Не могла она долго на него сердиться.

Дойдя до двери мыльни, удивилась, что та захлопнулась у нее перед носом, ведь все гости оставались за столом. Осторожно потянула на себя дверь, но она не поддалась. Тогда Кинпаса дернула сильнее. Дверь поддалась и тут же снова закрылась обратно, едва отпустила ручку.

«Что за проказники?! – возмутилась женщина. Липкими руками она перепачкала ручку, от чего стало совсем не до шуток.

– А ну, открывай! – строго крикнула она, предполагая, что шельмец-послушник прокрался и притаился в мыльне.

За дверью началась суматоха.

– Быстрее! – голос у нее был сильный, низкий, как раз для воспитания.

Дверца медленно отворилась, и, стоило ей заглянуть внутрь, лампа высветила безобразного урода, пронизывающего ее исподлобья диким взглядом.

Башню огласил истошный женский крик.

***

Отойдя от потрясения, Кинпаса пожелала рассмотреть Тому ближе.

– Так вот ты какое, страшилище! – съязвила чернокожая женщина, как только переступила порог мыльни. От пережитого страха кровь еще бурлила, и она периодически срывалась на истерические смешки.

– Это Тамаа. – представил Тамару Долон и продолжил терпеливо, с заботой прикладывать горячий компресс к вымазанному лицу.

– Извини, но под этой… - не найдя слова, женщина указала пальцем.
– Не могу разглядеть красоты твоей избранницы, но проказу оценила: кого от службы не отвлекла, перебудила, – и вздохнула.

– И что теперь будет? – Томка испуганно взирала на Ло и Кинпасу.

– Говорить о тебе будут! Бокаса прозвище придумает, до старости ходить с ним будешь, – обрисовала ситуацию женщина. Она была в возрасте, пышнотелой, степенной, но в черных глазах проступали искорки озорства.

Тамара робко коснулась руки Долона:

– Прости. Получилось безобразно глупо. Извинения ничего не изменят, но все же.

Его молчание пугало. Встревоженная Тома захлопала влажными ресницами.

– Я лишь хотела, чтобы кожа была чистой и красивой.

– И как? – Долон поднял глаза, и она увидела, что он не сердится на нее.

– А простыню для пущей неотразимости намотала? – поддела собеседница.

– Балахон сохнет после стирки. Другого нет, - сокрушенно призналась Тома.

Долон перестал мыть в ведре тряпку.

– Совсем? – не поверил он.

Томка кивнула, и Ло нахмурился, от чего на лице сразу проявилась утомленность.

– Выглядишь уставшим, вдобавок мои проделки, - Тамара нежно погладила его по руке.

– Зато в старости будет чего вспомнить! Я так испугалась, думала, сердце выпрыгнет из груди.

– И вы простите меня. Я не со зла. День сегодня такой.

– Сегодня для тебя счастливый день! Повезло, что предстала в таком виде передо мной, а не тем, у кого кулак, как кувалда. Тогда бы точно был плохой день. И последний, – поучительно произнесла женщина.
– Отмывайся, успокаивайся, Старшие хотят тебя видеть.