Это было у моря

— Верно, он. Белесый такой. С татуировкой змеи на руке.

— Это вариант, очень даже. — Венс потер руки. Ну вылитый жук-навозник! Небось, сыну лавочника будет меньше платить — почуял выгоду, урод! — М-м-м… Он сегодня здесь?

— А как же! — Зачем толстяк ошивается возле двери с ранья, Клиган не знал, но подозревал, что это из-за какой-нибудь девицы.

— Пришли его ко мне, если нетрудно.

— Совершенно нетрудно, — Пес уже развернулся, чтобы уходить, когда Венс задал ему очередной вопрос в спину.

— А куда ты поедешь? Если не секрет, конечно.

— Дальше. На юг. Был один должок — надо вернуть одну вещь…

— Ага. Ну, это дело святое. Долги надо возвращать.

— Это точно. Слушайте, босс — рыбка — она или он?

— Он. Это петушок.

— Как?

— Рыбка-петушок. Они, вроде как, бойцовые. Если в аквариуме больше одного самца — дерутся насмерть. А в одиночестве киснут. Вот этот тоже, небось, скоро сдохнет. Он уже третий у меня. Купил бы другую породу — но у этих больно хвосты красивые — глаз радует в этой тесноте.

— Купите ему самку.

— Охота была! Они же тут расплодятся, потом мальки будут во всех банках!

— Будете в качестве бонуса вручать верным клиентам…

— Хорошая идея, кстати! Спасибо. Ты, я вижу, еще и идеолог!

— Я не идеолог. Скорее уж, идиот. Не надо самки, я пошутил. Пусть лучше сам свое одиночество регулирует: зеркало ему поставьте. Дешевле выйдет. А то мальков еще и кормить надо…

— И то верно. Ну, приведи мне того малого.

— Ладно.

Пес вышел из офиса и, отыскав в толпе знакомую разлапистую фигуру парня, кратко разъяснил ему ситуацию. Тот тут же стал благодарить своего собеседника. Клиган же уныло рассматривал своего преемника и размышлял на тему, что тому стоило бы сбросить фунтов двадцать, чтобы производить хоть какое-то серьезное впечатление. Одной змеей на запястье народ не устрашишь.

Парень был повыше его плеча — ну, для Лебяжьего Залива и такой хорош. Венс высунулся из офиса и поманил толстяка — тот благодарно кивнул Псу и потрусил к будущему работодателю, на ходу подтягивая вечно слезающие с жирной задницы штаны. Они друг друга стоят. Клиган добрел до офиса и осведомился у почти бывшего хозяина, нужно ли ему оставаться до закрытия заведения. Тот только отмахнулся — иди, мол, на все четыре стороны, — пусть новичок попробует себя. Пес развернулся, растолкал пляшущее в зале месиво и вышел в теплую, как вода из душа, ночь.

Здесь все дни идут за года

Меж кроватью, мглой и столом

А на небе сонном — звезда,

И твое белеет крыло.

На окне слепом нету штор,

Темнота в лицо мне молчит.

Я опять снимаю затвор

Той тоске, что не долечил.

Ты сокрыта, ты далека,

Ты обменена на обман.

Прядь и родинка у виска

Затерялись в пыльных томах.

Нынче в кубке стылом — вода

Все забвенье в венах — долой…

Ведь на небе дальнем — звезда

Под весны прозрачным крылом.

В пальцах — дрожь предутренних драм

Что не верен, что не готов

Разрываться напополам

Меж тобой и сотней понтов.

Что наш долг — превыше всего,

Кодекс злых, пустынных дорог.

Мост сгорел над облачным рвом,

Пепел снегом лег на порог

Расчертил по черному путь, —

Мне седым, тебе — золотым.

Разбегись, взлети, позабудь,

Как из шрамов ткутся мосты,

Как в крови стучат поезда,

Как теплом платить за тепло,

Как светла под утро звезда

Под надежды легким крылом.

3.

Тут, на этих улицах, весна чувствовалась лишь по температуре. Запахи были все те же — нечистот, застарелого дыма, оседавшего в закоулках, разлитого алкоголя и изредка — бензина, что казался почти ароматом роз по сравнению со всем остальным. Лебяжий Залив! Это надо же было такое придумать — издевка, что ли? Или сто пятьдесят лет назад, когда, согласно мемориальной доске возле маяка (оттуда все и пошло), город был основан рыбаками и заезжими моряками и начал потихоньку расползаться, тут все же были лебеди? И где они были?

Недолго думая, Пес отправился именно к маяку, размышляя о том, на кой хрен он вообще уволился, и что за надобность у него куда-то вот так неожиданно срываться с насиженного места.

Ну да, насиженное, но менее мерзким оно от этого не стало. Реально, вся эта клоака вокруг надоела даже ему — а клоак он видел немало. Но эта была наиболее безнадежной, она словно засасывала в себя свет — черной дырой на длинной полосе прибрежных миленьких чистеньких городков.

Туда, впрочем, ему не хотелось. Это для всяких дурней с толстеющими женами и большими машинами, набитыми битком визжащими детьми и всякими байдарками-велосипедами и прочей никому не нужной хренью, на которую тратилась половина заработка. Для нормальных людей. Для сладких новоокольцованных парочек, что с утра валяются на пляжах, а с обеда и до рассвета кувыркаются в постели, делая перерыв только на романтическую прогулку на закате. Для идиотской золотой молодежи, приехавшей на курорт, чтобы повыпендриваться новым статусом студента, и по этому поводу раскручивающей гордых папаш на бабки. Для таких, как Пташка. Живущих вдали от лебяжьих заливов этого мира. Играющих в свои глупые игра, разруливающих кретинские проблемы, вроде того, куда поехать на каникулы или что лучше купить: яхту или гоночную машину.

Пес сплюнул и закурил — науськивая себя, он не решал проблемы. Раньше у него это отлично получалось — пока в гости не притащилась треклятая волчица-недоросль. С тех пор все пошло наперекосяк, и выдуманный образ глупой, порхающей из школы в каменную дядину крепость Пташки, бахвалящейся своими прошлыми любовными победами перед своими шлюшками-подругами, флиртующей с задохликами вроде этого мерзкого Зяблика и мазюкающей в свободное от учебы время слащавые картинки для поступления в столичный колледж, куда-то делся — растаял. Сколько ни пытался потом Пес вернуться к этому грубому, но, скорее всего, верному ощущению, устояться на нужной точке ракурса — у него не получалось. Все заслонял совершенно другой образ, который скупыми мазками обрисовала ему зловредная Пташкина сестрица, тот, что он старательно прятал, как прятал он замызганную выпрошенную у копов фотографию: тонкий, колеблющийся от ветра силуэт девушки на берегу. Ранимой. Твёрдой, когда это бывает нужно. Так невыносимо беззащитной. Так окаянно-постоянной в своих проявлениях, настолько, насколько неровной в настроении, но в любой своей ипостаси продолжающей упорно, почти в агонии, гнуть свою линию. Любить. Любить его, Пса. Он было попытался убедить себя, что Пташка любит на самом деле совсем не его, а не существующего в природе персонажа выдуманной драмы - Сандора Клигана — появившегося, как призрак из прошлого, и туда же скользнувшего — за ненадобностью. Но Пес не любил вранья — да и врать себе тоже было не совсем правильно — влюбилась эта дурашка все же в Пса — а Сандор был вызван именно ее вторжением в мир телохранителя покойного Джоффри Баратеона.

Он дошел до маяка, встал, по своему обыкновению облокотившись на перила ветшающего пирса, закурил. Сигаретный дым относило ему за спину, словно летящий позади плащ: ветер дул с моря. Он прошелся по длинному молу, выступающему длинной неровной змеящейся полосой в воду. С берега сдуло всю хмарь и вонь — теперь тут пахло почти как же, как в хреновой Закатной Гавани: свежестью, солью, водорослями и ракушками, которые жадные чайки выискивали на замусоренной отмели. Пес невесело усмехнулся. Не хватает только магнолий и бархатцев. Но для них еще не сезон — на юге должны сейчас зацветать шелковицы. Сначала шелковицы, потом виноград.