Истина

Маркъ обнялъ ее и хотлъ ласкою побдить ея строптивость. Онъ сознавалъ, что несогласіе въ такомъ важномъ вопрос равносильно полному разрыву; онъ чувствовалъ, что ядъ, которымъ питали ее, омрачилъ ея разумъ.

— Слушай, Женевьева: постарайся поврить мн, что я не ошибаюсь насчетъ Симона, что истина и справедливость на моей сторон, и что я исполняю свой долгъ, заботясь о томъ, чтобы спасти товарища.

— Нтъ, нтъ!

— Женевьева, помиримся, моя дорогая! Уйди изъ того мрака, и вернемся вмст на путь истиннаго свта.

— Нтъ, нтъ! Оставь меня! Я устала и не хочу даже слушать того, что ты говоришь.

Она высвободилась изъ его объятій, она отдалилась отъ него. Напрасно онъ старался ласками и поцлуями вернутъ ее къ себ: она не отвчала ему на его ласки и замкнулась въ ледяную холодность. Надъ ихъ любовью пронеслось мертвящее дыханіе злобы, и вся комната, казалось, потонула во мрак враждебной отчужденности.

Съ этого дня поведеніе Женевьевы становилось все боле нервнымъ и суровымъ. Въ дом бабушки перестали стсняться насчетъ ея мужа и открыто осуждали его поступки; соразмрно этимъ нападкамъ нжность ея къ Марку все убывала. Постепенно онъ обращался въ общаго врага, въ человка, который пренебрегаетъ всми законами нравственности. Всякое посщеніе Женевьевой домика на площади Капуциновъ отражалось въ семейной жизни вспышками и оскорбительными словами и все большею и большею холодностью въ отношеніяхъ. Ссоры происходили обыкновенно вечеромъ, когда супруги ложились въ кровать; днемъ они рдко видлись: онъ былъ занятъ работами въ класс, она бывала или у бабушки, или въ церкви. Ихъ любовная близость постепенно переходила во вражду, и Маркъ, несмотря на свою уступчивость и терпимость, иногда не могъ воздержаться отъ рзкаго слова. Однажды онъ сказалъ ей:

— Завтра, моя дорогая, ты мн будешь нужна въ класс посл обда.

— Завтра я не свободна: меня ждетъ аббатъ Кандьё. Да, кром того, я вообще не хочу теб помогать, — не разсчитывай на меня.

— Какъ, ты не хочешь больше мн помогать?

— Нтъ, я осуждаю твои занятія. Пропадай, если теб это нравится, а я хочу искать спасенія души.

— Тогда лучше каждому изъ насъ идти своей дорогой!

— Какъ хочешь.

— Голубушка моя! Неужели отъ тебя я слышу такія слова? Они не только омрачили твой умъ, но и подмнили твое сердце… Ты теперь заодно съ этими ханжами!

— Молчи, молчи, несчастный! Ты, ты самъ находишься на пути лжи и погибели! Ты кощунствуешь, ты заодно съ дьяволомъ, и мн нисколько не жаль этихъ дтей, если они такъ глупы, что давно не убжали отъ тебя!

— Бдная моя, ты когда-то была умна и образованна, — какъ можешь ты говорить такія глупости?!

— Ну что-жъ! Когда жены длаются глупыми, ихъ бросаютъ!

Маркъ, возмущенный, не пытался съ нею спорить, не пытался, какъ бывало, увлечь ее своими ласками. Часто они оба лежали съ открытыми глазами и не могли уснуть. И тотъ, и другой чувствовали, что они оба не спятъ, но не находили другъ для друга ласковаго слова, и окружающій ихъ мракъ казался бездонною пропастью. отдляющею этихъ когда-то страстныхъ любовниковъ.

Марка боле всего огорчало постепенно развивавшееся чувство ненависти къ школ со стороны Женевьевы; она съ презрніемъ относилась къ дтямъ, которыхъ онъ обучалъ съ такою любовью. Она ежедневно съ горечью выказывала свою ревность къ этимъ малышамъ, видя его ласковое къ нимъ отношеніе и горячее желаніе сдлать изъ нихъ гражданъ мира и справедливости. Въ сущности, вс ихъ ссоры происходили, главнымъ образомъ, изъ-за школы, потому что и она сама была лишь взрослымъ ребенкомъ, котораго слдовало учить и просвщать, и который лишь изъ упрямства отстаивалъ навязанныя ему со стороны заблужденія. Ей казалось, что онъ кралъ у нея ту нжность, которую выказывалъ ученикамъ. Она воображала, что, пока онъ относится къ нимъ съ такою отеческою заботливостью, ей не удастся овладть имъ, заставить его успокоиться въ ея объятіяхъ и отречься отъ всхъ своихъ бредней. Вся борьба для нея сосредочивалась на желаніи одержать именно такую побду; проходя мимо его класса, она всегда ощущала безсильную злобу и раздраженіе, сознавая свое безсиліе вырвать его оттуда и покорить своей вол человка, съ которымъ еще раздляла супружеское ложе.

Проходили мсяцы, и борьба между Маркомъ и Женевьевой все обострялась. Въ домик госпожи Дюпаркъ пока еще не было ршено вызвать окончательный разрывъ. Вдь у нихъ впереди было еще много времени. Не говоря о брат Фульгентіи, который не отличался послдовательностью въ своихъ дйствіяхъ и больше путалъ и болталъ всякій вздоръ, другія духовныя лица, въ особенности отецъ еодосій и отецъ Крабо, были слишкомъ опытными руководителями душъ, чтобы не понять, что по отношенію къ Женевьев требовались большая осторожность и выдержка: она была женщина страстная, съ прямою душою и любящимъ сердцемъ; они понимали, что, пока она не порвала супружескихъ отношеній, ее невозможно разлучить съ мужемъ и довести послдняго до состоянія остраго горя. Имъ предстояло шагъ за шагомъ разрушить сильную, искреннюю любовь, вырвать ее съ корнемъ, такъ, чтобы она не могла больше возродиться; такое дло требовало времени и умнья. Поэтому они пока оставляли Женевьеву въ рукахъ аббата Кандьё, разсчитывая, что онъ постепенно усыпитъ ея душевную энергію, а затмъ поджидали удобной минуты, чтобы произвести ршительный натискъ; они пока довольствовались тмъ, что внимательно за нею слдили. Они совершали чудеса ловкой хитрости и коварства.

Одно обстоятельство еще боле разстроило отношенія между супругами. Маркъ очень интересовался госпожой Феру, женой учителя въ Морё, отставленнаго отъ должности вслдствіе скандала въ Жонвил. Онъ бжалъ въ Бельгію, чтобы освободиться отъ двухлтней воинской повинности, которую долженъ былъ отбыть; его жена и дочки, во избжаніе голодной смерти, должны были поселиться въ Мальбуа, и жили он въ самыхъ ужасныхъ условіяхъ; госпожа Феру выбивалась изъ силъ, чтобы прокормить своихъ дтей, пока мужъ не найдетъ занятій и не выпишетъ ихъ къ себ. Но время шло, а онъ самъ только что не умиралъ съ голоду, напрасно подыскивая себ занятіе, которое сколько-нибудь обезпечило бы его. Онъ находился въ отчаянномъ положеніи, озлобленный, тоскующій въ разлук съ семьею; наконецъ чаша его терпнія переполнилась, онъ окончательно потерялъ голову и вернулся въ Мальбуа, даже не скрываясь, чтобы повидаться со своими. На другой же день онъ былъ схваченъ и переданъ военнымъ властямъ, и потребовалось самое энергичное вмшательство Сальвана, чтобы его сразу не отдали въ дисциплинарный батальонъ. Его отправили на гарнизонную службу, въ маленькую крпость въ горахъ, а жена и дочери продолжали влачить свое жалкое существованіе, не имя иногда куска хлба.

Маркъ, узнавъ объ арест Феру, принялъ въ немъ горячее участіе. Онъ видлъ его всего нсколько минутъ, но не могъ забыть его отчаяннаго, растерзаннаго вида; несчастный оставался при томъ мнніи, что онъ — жертва общественной несправедливости. Правда, поведеніе его, по словамъ Морезена, было невозможное; но вчная нужда, вчныя униженія надломили эту честную натуру, и его можно было лишь пожалть за вс т пытки, которыя ему пришлось выносить; онъ, единственный культурный человкъ въ деревн, погибалъ среди сытыхъ и тупыхъ поселянъ, кичившихся своимъ довольствомъ! И вотъ, посл нсколькихъ лтъ упорнаго труда, онъ угодилъ въ казармы, разлученный съ семьею, испытывая крайнія лишенія.

— Теперь все потеряно! — воскликнулъ онъ, увидвъ Марка, и замахалъ своими длинными руками. — Я долженъ былъ прослужить десять лтъ учителемъ, но мн дали прослужить лишь восемь, выгнали со службы, потому что я осмлился высказать свое мнніе, и теперь требуютъ отъ меня еще два года военной службы, отрываютъ отъ семьи, которая лишается во мн единственной опоры! Нтъ, я чувствую, что силъ моихъ не хватаетъ, и я не отвчаю за себя!

Маркъ старался всячески его успокоить и смягчить его необузданный гнвъ, общаясь заботиться объ его семь. Онъ ободрялъ его, говоря, что, когда онъ вернется черезъ два года, ему дадутъ мсто, и они опять заживутъ попрежнему. Но Феру оставался мрачнымъ и ворчалъ про себя слова злобы и ненависти.

— Нтъ! нтъ! Я — конченный человкъ! Я не въ состояніи отслужить этихъ двухъ лтъ! Они отлично знаютъ, что, посылая меня туда, разсчитываютъ убить, какъ бшеную собаку!

Фору поинтересовался узнать, кого назначили на его мсто въ Морё, и, узнавъ, что его замстителемъ явился Шанья, бывшій помощникъ Бреванна изъ сосдней общины, онъ разсмялся горькимъ смхомъ. Шанья былъ небольшого роста, съ низкимъ лбомъ, черный, невзрачный, еще глупе Жофра, готовый услуживать кому угодно, лишь бы угодить начальству. Жена его, толстая, рыжая женщина, была еще глупе мужа. Феру еще боле возмутился, узнавъ, что мэръ Салеръ совершенно подпалъ подъ вліяніе дурака Шанья, которымъ безъ церемоніи распоряжался аббатъ Коньясъ, сдлавъ изъ него послушное орудіе своихъ происковъ.

— Помните, я предсказывалъ вамъ торжество клерикаловъ! Вы мн тогда не поврили; вы говорили, что я слишкомъ мрачно смотрю на жизнь! А чья теперь правда? Вся эта шайка черныхъ рясъ завладла страною и проглотитъ всхъ насъ безъ остатка… Право, можно получить отвращеніе къ жизни и позавидовать любой собак! Нтъ, нтъ, довольно; терпнію моему скоро конецъ; я не выдержу и чувствую, что скоро всему конецъ! Душа моя возмутилась!

Феру былъ отправленъ на мсто служенія. Прошло три мсяца, и положеніе несчастной семьи еще ухудшилось. Когда-то его жена была красивая женщина, привтливая, добрая; но заботы и лишенія преждевременно ее состарили; глаза ея потухли отъ постояннаго шитья, отъ слезъ; случалось, что она не находила работы, и ей пришлось однажды прожить зимою цлый мсяцъ безъ дровъ и питаться впроголодь. Къ довершенію несчастья, одна изъ дочерей, старшая, заболла тифомъ и медленно угасала на холодномъ чердак, гд втеръ гулялъ безпрепятственно, прорываясь въ щели покосившейся двери и въ плохо прикрытое окно. Тогда Маркъ, помимо обычнаго денежнаго вспомоществованія, уговорилъ жену навстить госпожу Феру и дать ей работу.