Истина

И желанныя роковыя событія свершились.

Нжныя, добрыя отношенія между Маркомъ и Женевьевой омрачались съ каждымъ днемъ; не было больше безумныхъ ласкъ среди веселой, шутливой болтовни и неожиданныхъ взрывовъ смха. Они еще не дошли до открытой ссоры; но, оставаясь съ глазу на глазъ другъ съ другомъ, они уже испытывали какую-то неловкость; они молчали, боясь коснуться въ разговор непріятныхъ вопросовъ, которые вызвали бы несогласія. Они чувствовали, что между ними вырастаетъ смутное недоброжелательство, которое леденитъ ихъ души. Онъ сознавалъ, что около него находится существо, близкое ему по тлу, но чья душа уходила все дальше и дальше и, наконецъ, становилась ему совсмъ чуждою; онъ невольно осуждалъ ея мысли и поступки; она же думала, что онъ считаетъ ее за непросвщенную дурочку, и хотя все еще обожаетъ ее, но въ его любви больше сожалнія, чмъ нжности. Было очевидно, что недалеко то время, когда они серьезно уязвятъ другъ друга.

Однажды ночью, когда онъ молча прижималъ ее къ себ, какъ ребенка, который дуется и капризничаетъ, она внезапно разрыдалась.

— Ты больше не любишь меня! — прошептала она.

— Не люблю?! Вотъ вздоръ! Съ чего теб пришла въ голову такая мысль?

— Еслибы ты меня любилъ, то помогъ бы мн въ моемъ гор! Ты съ каждымъ днемъ все больше и больше отдаляешься отъ меня. Ты смотришь на меня, какъ на дурочку или какъ на полусумасшедшую. Все, что бы я ни говорила, вызываетъ въ теб лишь усмшку; ты пожимаешь плечами и молчишь… Я отлично понимаю, что доставляю теб не радость, а лишь заботы и непріятности.

Онъ не прерывалъ ея рчи и съ сокрушеннымъ сердцемъ выслушалъ ее до конца.

— Да, да, — продолжала она, — я отлично вижу, что каждый изъ твоихъ учениковъ тебя занимаетъ гораздо больше, чмъ я. Пока ты тамъ внизу, въ своемъ класс, ты увлекаешься, ты всею душою отдаешься своему длу, ты, не уставая, разъясняешь имъ каждую мелочь, играешь и шалишь съ ними, точно ты ихъ старшій братъ; но какъ только ты приходишь сюда — конецъ веселью: ты молчишь, недоволенъ; твоя жена стсняетъ тебя… Господи! Какъ я несчастна!

Женевьева снова разразилась рыданіями. Тогда Маркъ осторожно пытался ее образумить.

— Дорогая моя, я не смлъ высказать теб причину своей печали; но вдь и я страдаю отъ того, въ чемъ ты меня упрекаешь. Ты первая отшатнулась отъ меня. Ты цлые дни проводишь вн дома, а когда ты возвращаешься, то приносишь съ собою что-то мертвенное и холодное, и наше уютное гнздышко страдаетъ отсутствіемъ радости. Ты не говоришь со мною, твои мысли витаютъ гд-то далеко, ты погружена въ мрачное раздумье, ты вся отдалась туманнымъ видніямъ и не принимаешь участія въ нашей семейной жизни; даже Луиза не вызываетъ улыбки на твоемъ лиц. Ты обращаешься со мною со снисходительною жалостью, точно я въ чемъ-то провинился передъ тобою, но не хочу сознаться въ своей вин; я чувствую, что ты перестаешь меня любить, и что твой умъ уклоняется отъ здравыхъ понятій о жизни.

Она протестовала и каждую его фразу прерывала возгласами изумленія.

— Ты меня обвиняешь! Меня, меня!.. Ты меня не любишь, а сваливаешь вину на меня!

Затмъ, не будучи въ силахъ сдержаться, она высказала вс свои сокровенныя мысли.

— Ахъ, какъ счастливы т женщины, у которыхъ мужья врующіе! Я вижу часто въ церкви счастливыхъ супруговъ и думаю, какое блаженство вмст съ любимымъ человкомъ отдать себя въ руки Божіи. Въ такихъ семьяхъ духовное единство помогаетъ переживать всякія душевныя невзгоды, и небо награждаетъ ихъ неомраченнымъ счастьемъ.

Маркъ не могъ удержаться отъ невольной улыбки, но продолжалъ все также ласково и нжно:

— Бдная моя женушка, не собираешься ли ты меня обратить?

— А почему бы нтъ? — возразила она съ невольною живостью. — Неужели ты думаешь, что я недостаточно люблю тебя, чтобы желать твоего спасенія? Ты не вришь въ будущую жизнь и въ ту кару, которая теб предстоитъ; но я понимаю твою погибель, и потому не проходитъ дня, чтобы я не молилась за тебя и не просила Бога о твоемъ обращеніи на путь истинный! Я готова отдать десять лтъ жизни — о, съ радостью! — чтобы очи твои раскрылись для истиннаго свта… Ахъ, еслибы ты мн поврилъ, еслибы ты меня настолько любилъ, чтобы идти за мною, — намъ бы предстояло въ будущемъ вчное блаженство!

Она вся дрожала въ его объятіяхъ, она такъ увлеклась своею мистическою экзальтаціею, что Маркъ испугался: онъ не подозрвалъ, что зло пустило такіе глубокіе корни. Она наставляла его, она пыталась обратить его въ свою вру, и Марку стало ужасно совстно: разв это было не его обязанностью, которою онъ пренебрегалъ въ продолженіе столькихъ лтъ? Онъ невольно выразилъ вслухъ свои мысли и этимъ сдлалъ непоправимую ошибку.

— Ты говоришь все это не отъ себя: тебя научили этому другіе, и ты являешься невольною разрушительницею семейнаго счастья.

Тогда она возмутилась.

— Зачмъ ты меня оскорбляешь? Неужели я, п твоему мннію, такъ ничтожна, что неспособна дйствовать по собственному разумнію? Что же, я, по-твоему, такъ глупа, что могу быть лишь орудіемъ въ рукахъ другихъ людей? Если находятся вполн почтенные люди, которые интересуются твоею судьбою, ты бы долженъ быть имъ за это благодаренъ, а ты смешься, когда я съ тобою объ этомъ говорю, ты считаешь меня дурочкою, которая повторяетъ заученный урокъ!.. Нтъ, мы не понимаемъ другъ друга, и это главная причина моей печали.

По мр того, какъ она говорила, въ его душ разрасталось чувство глубокаго отчаянія.

— Да, правда, — проговорилъ онъ медленно, — мы не понимаемъ другъ друга. Одно и то же слово иметъ для насъ разное значеніе. Ты обвиняешь меня въ томъ, въ чемъ я тебя обвиняю. Который же изъ насъ идетъ въ сторону разрыва? Кто готовъ пожертвовать собою для другого? Ты говоришь, что я виновенъ, — и ты права, но теперь слишкомъ поздно, и я не въ силахъ исправить свою ошибку. Я долженъ былъ научить тебя раньше понимать, что такое истина и справедливость.

Она еще боле возмутилась, чувствуя въ его словахъ волю главы дома.

— Да, да, конечно, меня надо всему учить, мн нужно раскрыть глаза! Но вдь я отлично понимаю, гд истина и справедливость, а ты не долженъ бы и произноситъ этихъ словъ!

— Почему?

— Потому что ты отошелъ отъ правды, увлекшись этимъ ужаснымъ дломъ Симона; ты потерялъ возможность судить о правд, и единственнымъ оправданіемъ можетъ служить то, что ты потерялъ разумъ и не знаешь, что творишь.

Теперь Маркъ понялъ причину, почему Женевьева пыталась увлечь его съ намченнаго пути. Корень зла — это дло Симона. Госпожа Дюпаркъ и ея помощники старались отнять у него Женевьеву, чтобы нанести ему смертельный ударъ, лишить его энергіи къ раскрытію истины и тмъ спасти дйствительнаго преступника. Голосъ его задрожалъ отъ невыносимой муки.

— Ахъ, Женевьева! То, что ты говоришь, ужасно! Вдь это конецъ всему, конецъ нашему счастью, если мы на это вопіющее дло смотримъ съ разныхъ точекъ зрнія. Неужели ты несогласна со мною насчетъ несчастнаго Симона, — неужели ты не вришь, что онъ пострадалъ невинно?

— Конечно, нтъ.

— Ты считаешь этого чистаго человка преступникомъ?

— Безъ сомннія! Ваша увренность въ его невинности ни на чемъ не основана. Я бы хотла, чтобы ты послушалъ мннія людей, чистую жизнь которыхъ ты осуждаешь. А если ты ошибаешься въ такомъ ясномъ дл, то могу ли я врить твоимъ словамъ, твоимъ взглядамъ и твоимъ несбыточнымъ мечтамъ о какомъ-то счастдивомъ будущемъ?